Осел Ли, услышав свое имя, остолбенел. Он, которого долгие годы называли лишь по кличке, был несказанно тронут, что сам командир из Восьмой армии не только знает его фамилию, ко даже обращается к нему, как к порядочному человеку, называет по имени. С тех пор как жена покинула Ли, он перестал ценить и уважать себя, свыкся с мыслью, что его место на свалке, и с тупым и злобным упрямством противился любой попытке, которая была направлена на его исправление. Но сейчас он внимательно прислушивался к тому, что говорит этот человек в военной куртке, напомнивший Ослу Ли, что у него есть человеческое имя…
— Когда Ли Фа, — говорил начальник бригады, — приехал в вашу деревню, разве он не был хорошим крестьянином? Его разорил и обобрал помещик, у которого он взял в аренду клочок земли. Ли Фа в конце концов не только потерял ослов. Он и сына своего лишился, и жена, которую он не мог прокормить, ушла от него. Не случись с ним этих несчастий, неужели бы он стал бродягой и картежником?
Ли опустил глаза. Он вспомнил об умершем сыне и ясно представил себе первый вечер после ухода жены. Сколько пережил он тогда… Вспомнил Ли Фа и другой, тоже первый в его жизни вечер, когда, измученный голодом, он прокрался на чужое кукурузное поле, но был пойман и избит до потери сознания.
«Человек может отдыхать, но рту отдыхать не прикажешь», и Ли Фа начал красть. Сначала было очень стыдно, но потом все сделалось привычным и Ли, по прозвищу Осел, перестал краснеть. Люди презирали его, но ему уже было все равно: он больше не уважал себя.
Сейчас Ли Фа сидел как потерянный, не зная, что и думать. А до его слуха, словно звон колокола в горах, ясно долетал мягкий, задушевный голос Сяо Сяна:
— Теперь мы выкорчевали все гнилые корни, и если вы не исправитесь и не станете активистами, вам придется обижаться только на самих себя. Мы сделаем все, чтобы вам помочь. Время изменилось, и вы должны жить по-другому, Когда получите землю, займитесь полезным трудом, сделайтесь хорошими крестьянами. Вот мой дружеский совет. А теперь продолжайте начатую беседу, а мне надо пойти к старикам на собрание.
Когда Сяо Сян вошел в главный дом и, никем не замеченный, присел у порога, слово держал старик Сунь, поучая кого-то из присутствующих:
— Каждый бедняк, борясь за лучшую для себя жизнь, помогает также и другим. Ты, дедушка, не говори, что слишком стар. Какой же ты старик? А хотя бы даже и старик, разве это отговорка? Я тебе так скажу, разве можно нас, шестидесятилетних, стариками считать. Чем старее человек, тем он опытнее и мудрее. Ты послушай меня, брат, я никогда не вру: даже начальник Сяо у меня, шестидесятилетнего Суня, во всех делах спрашивает совета. Вот хотя бы к примеру: я на прошлом собрании в деревне Саньцзя сказал, что лошади да телеги для нас важнее всего. А старик Чу со мной в эту, как ее, дикс… диску… а чорт! ну, словом, спорить стал. Нет, говорит, самое главное — крупорушка. Начальник Сяо слушал, слушал и не выдержал, вмешался: «Старик Сунь, говорит, прав, а Чу ровно ничего не понимает». И точно: если соединить, скажем, только мосты, которые я перешел в своей жизни, получится расстояние куда длиннее тех дорог, по которым Чу хаживал…
— Дай ты людям-то слово сказать! — перебил старик Тянь неугомонного возчика. — Я вот вам так скажу: не будь у нас коммунистической партии, мы бы никогда не получили того, что имеем сегодня. Я очень благодарен председателю Мао. Я бы хотел знать, кто не видел добра от коммунистической партии?
Старуха с серебряными волосами, вынув изо рта трубку, вмешалась в разговор:
— Таких ты среди простого народа не найдешь. Раньше у нас, бедняков, варить в чугунках было нечего, а сейчас зажили, как люди, и должны теперь выпрямиться во весь рост.
— Что-то я не вижу, чтобы ты выпрямилась, — поддел старуху какой-то вредный старикашка. — Людей к тому призываешь, а лучше бы на себя оборотилась. В прошлом году твой сын со слезами просился в армию, а ты его, можно сказать, за ноги держала. Где же твое выпрямление?
— Врешь ты все! — не на шутку рассердилась старуха. — Кто это держал его за ноги? Я сама уговаривала сына, чтоб он исправно служил и не на жизнь, а на смерть боролся с помещиками-лиходеями, потому что они нас ненавидят и нам нужно быть бдительными и все время бить их…
— Говоришь-то ты здорово… — рассмеялся старик.
Сяо Сян быстро поднялся:
— Послушайте, что я вам скажу! Крестьянский союз пригласил вас, чтобы, потолковав по душам, узнать ваше мнение. Помещиков мы добили, однако работы у нас осталось еще не мало. И для вас ее хватит. Поэтому мы решили создать такую организацию, которая бы объединила всех стариков и вовлекла их в работу крестьянского союза. Тех, кто отстает от времени и не пускает молодежь в крестьянский союз, будем порицать на общих собраниях. Согласны с тем, что я вам сказал?
Все ответили, что согласны, и принялись горячо обсуждать план создания организации.
Начальник бригады вдруг вспомнил старуху Ван, о которой ему как-то говорил Го Цюань-хай.
— А старуха Ван здесь? — обратился он к возчику.
Сунь окинул взглядом присутствующих: