— Так вот… вы, верно, все хорошо знаете, что я… батрак. С малолетства тут… значит… пас свиней, лошадей, а потом батрачил. Говорить я не умею, а вот работать могу… Основа нашего крестьянского союза… это значит — демократия. Всем теперь можно говорить. Сегодня мы сводим счеты с Хань Лао-лю. Мы все его ненавидим и должны говорить, что у кого есть. У кого обида — расскажи, у кого ненависть — отплати. Бояться нечего. Вот…
Хань Лао-лю поднял голову, осмотрелся. Ни родственников, ни друзей, ни Добряка Ду, ни Тана Загребалы — никого! Вдруг он заметил Ханя Длинная Шея и Ли Чжэнь-цзяна, прячущихся в толпе. Но какой от них прок? Сегодня они ни головы поднять, ни рта открыть не посмеют.
«Придется идти на любые условия, лишь бы сохранить жизнь», — подумал он и, приблизившись к самому краю стола, глухо спросил:
— Председатель Го, у меня есть несколько слов. Можно ли сказать первому?
— Не давай ему говорить! — пробасил Ли Всегда Богатый.
— Почему? Пусть говорит! — вступились за помещика доброжелатели.
— У нас ведь теперь демократия, нельзя человеку рот затыкать! — крикнул кто-то и тотчас спрятался за спины людей.
— Говори… — неуверенно разрешил Го Цюань-хай.
— Я, Хань Лао-лю, — начал помещик, — очень дурной человек, и башка моя начинена старыми феодальными понятиями. И все это только потому, что когда я был еще совсем маленьким, моя мать умерла и отец привел в дом мачеху, она меня всегда била и обижала…
В толпе кто-то крепко выругался:
— Не мели языком, сволочь!..
— Не давай ему болтать, что в голову взбредет! — послышался другой негодующий голос.
Го Цюань-хай понял, что допустил ошибку, позволив помещику говорить. Как же остановить его теперь, как заставить замолчать? Ему было неясно: имеет ли он, как председатель, право зажать рот Хань Лао-лю. Го Цюань-хай был в нерешительности, чем тотчас же воспользовался помещик.
— Вот я и говорю, — продолжал он, — моя мачеха так и не дала мне ни спокойно пожить дома, ни поучиться чему следовало. Я сбежал в другую деревню и пошел по дурному пути. Признаюсь вам, соседи, что в одиннадцать лет я, никчемный человек, стал играть в карты, а в шестнадцать лет — гулять с женщинами.
— И много ты их опозорил, пакостник? — с видом сурового разоблачителя спросил из задних рядов белобородый старик.
Кое-кто хихикнул, кто-то сплюнул с досады. Внимание вновь было отвлечено, и боевое настроение снизилось. Друзья и наймиты помещика зашептали:
— Вот видите, он только плохое о себе рассказывает. Знает, что виноват, и теперь обязательно исправится.
— Да у него ведь только земли было много, он ее отдал, а больше нам ничего и не надо…
Напряжение, державшее ряды плотно сомкнутыми, ослабело. Тугое кольцо из человеческих тел раздвинулось и заколыхалось. Го Цюань-хай, видя, что помещик вывернулся, ткнул пальцем прямо ему в нос и закричал:
— Ты не кидайся словами! Дело говори! Рассказывай, как организовывал отряд и в комитете по поддержанию порядка работал!
— Отряд организовал и в комитете работал! Это истинная правда, соседи… — сразу осмелел Хань Большая Палка и с усмешкой глянул на председателя, которого втайне ненавидел. — Ведь все это для людей делалось, чтобы в деревне порядок был.
— Я тебя спрашиваю!.. — прохрипел Го Цюань-хай. — Я тебя спрашиваю: заставлял ты людей собирать деньги, купил на эти деньги двадцать шесть винтовок или нет? Кого ты охранял, какой порядок поддерживал?
Помещик изобразил на лице недоумение:
— Как же это кого, председатель Го? Всех людей охранял…
Го Цюань-хай побагровел:
— Ты всех приходивших в деревню бандитов угощал пельменями и натравливал на крестьян. Это, по-твоему, значит охранять людей?
— Председатель Го, вы меня обижаете. Пусть люди сами скажут.
Толпа вдруг заколыхалась. Это Ли Всегда Богатый, засучив рукава, раскидывал людей в стороны, бережно ведя перед собой маленького седого старичка.
— Старина Го, дядюшка Тянь слова просит, — крикнул кузнец.
Старик Тянь скинул шляпу и судорожно смял ее в руках. Глаза старика со страхом и ненавистью смотрели на Хань Лао-лю. На обожженном солнцем старческом лице блестел пот, а тщедушное тело тряслось, как в лихорадке.
— Товарищ председатель Го, я хочу рассказать… отплатить за обиду… — Он с мольбой перевел глаза на Лю Шэна, потом на Сяо Вана, ища у них поддержки, и робко добавил: — Вот прошу товарищей быть судьями в моем деле…
— Ты говори всем людям, пусть они судят, — мягко и участливо ответил Сяо Ван.
Старик обернулся к толпе, поклонился, затем опять боязливо покосился на помещика и дрожащим голосом начал: