Когда Андрей на аэродроме влезал в высотный костюм, генерал Черных у себя дома оторвался от газеты и посмотрел на жену: - Чем ты обеспокоена? - Нет, нет! Ничего... - поспешно ответила Анна Андреевна, но тут же вдруг проговорила: - Я больше не могу... - Не понимаю. - Я никогда не говорила об этом... - Напрасно, - спокойно ответил он, - что там у тебя? - Андрейка... - Что-нибудь с Верой? - спросил генерал и нахмурился: он считал, что улаживать свои семейные дела Андрей обязан сам. Анна Андреевна старалась не встретиться взглядом с мужем. Он лучше ее понимает, чем угрожает сыну работа. Она столько прочла за эти дни, чтобы понять смысл ужасных слов "гиперзвуковая скорость". Число "М" представлялось ей чудовищем, ждущим жертв - молодых, полных сил, таких, как Андрей. Она, как дура, воображала, что опасность грозит ему от какой-то Серафимы, а вместо ученой дамы перед ней выросло таинственное число "М" - огромное, мохнатое, бездушное. Оно жило в темной пропасти, по ту сторону звукового барьера. В книгах, которые она читала, непонятности нагромождались тем страшнее, чем больше она в них вдумывалась. У Анны Андреевны кружилась голова при попытке представить высоту в сто семьдесят километров, на которую должен в несколько минут подниматься Андрей. Тошнота подступала к ее горлу при словах "семьдесят тысяч лошадиных сил". Эти силы рождались в струе пламени с температурой за тысячу градусов. Все, решительно все, с чем имел дело Андрей, с чем он соприкасался в своей повседневности, была смерть... Смерть?! Во имя чего? Она посмотрела на Алексея Александровича. - Ах, боже мой, не делай вида, будто не понимаешь. Как будто... - она осеклась, не решившись сказать, что у мужа нет сердца, что он не любит своего сына так, как любит она. Она знала, что это неправда. Он был не только отцом своего Андрея - он творец всего, что было в Андрее хорошего. Она это отлично знала и гордилась этим. Не только тем, что было в муже, а от него и в Андрее хорошего, но и тем, что другие осуждали: грубоватой прямотой, которую иные считали гордостью, но которая на самом деле происходила от застенчивости. Сейчас Анне Андреевне хотелось пробудить в муже жалость: ей была невыносима мысль, что, может быть, вот в эту самую минуту... Нет, слишком страшно выговорить! - Не знал, что у тебя бывают такие мысли, - грустно выговорил Алексей Александрович. - Ты что, хочешь, чтобы наши дети возлежали среди неприкосновенных дубрав и ловили бабочек? Хватит, мол, трудностей, пришедшихся на долю отцов. Этими нашими трудностями мы заслужили покой, счастье и что-то там еще для них, для наших детей и для внуков. Так? Что ж ты молчишь?.. Анна Андреевна потупилась, словно было не под силу говорить и даже слушать его. А он продолжал: - Может быть, ты против того, чтобы мы двигались вперед? - Мне хочется, чтобы они получили свое счастье! - в отчаянии воскликнула она. - А что такое счастье, Анна? - строго спросил Алексей Александрович. Стремление вперед - вот истинная природа человека. Удовлетворенность противоестественнейшее из всех состояний. Счастье не в ней. - Но у Андрея это уже не просто неудовлетворенность - это какой-то психоз: все выше и выше, не знаю куда... - Андрей знает, - с уверенностью проговорил генерал. - Неправда! - крикнула она, едва не плача. - Он сам не знает. - Так хочет знать. - Неправда, не он хочет, а вы, ты и такие, как ты, бросаете их в черноту. Подумать только: чернота, одна чернота. И холод. Зачем? Неужели нам мало того, что есть здесь? Швырять своих детей бог знает куда, на Луну... - Они сами себя туда швыряют. - На гибель? - Почему гибель, а не победа? - Над кем, над чем, для чего? - Не сидеть же им у юбок? Пускай летят хоть на Марс. Это право их поколения. Мы делали революцию у себя дома. - Алексей Александрович усмехнулся. - Нам земля представлялась необъятной, эдаким шаришем - не обоймешь, не оглядишь, а даже Чкалов, в его, по существу говоря, детскую эпоху авиации, называл землю "шариком". Такие у них аппетиты, у летающих... Анне Андреевне не хватало воздуха. - А ты вместо того, чтобы отговаривать его... - она прижала руку к сердцу. Генерал, глядя мимо скорбного лица жены, говорил больше для себя: - Как он бунтовал тогда! - И губы его сложились в усмешку. - Бунтовал! Не хотел повторять меня: ваше переиздание? Нет! - Голубые глаза генерала улыбались. - Ну да, ему непременно нужно не то, что другим, что-то необыкновенное. - Ты, видно, забыла, как он говорил: "По-вашему, самолет - нечто необыкновенное, а обыкновенное - это трактор? А по-моему, именно самолет и должен быть обыкновенным в нашей жизни, таким обычным, чтобы трактор выглядел необычностью..." Помнишь? - Голос генерала наполнился такой теплотой, что Анна Андреевна улыбнулась. Все же она с последним упрямством сказала: - Сделай так, чтобы Андрюша стал гражданским. Есть же на свете Аэрофлот, нужны же там такие люди, как Андрюша, делают же они там большое дело... Алеша! - Алеша, Алеша!.. - ласково передразнил генерал. - Аэрофлот?! Да, конечно. - И вдруг с сожалением: - Не за горами день, когда мы все снимем погоны и станем не нужны... Да, как ни жаль... - Жаль? - Нет, нет. Я, конечно, не то болтаю, - смутился генерал. - Это большое счастье для народа, для людей: знать, что военные профессии не нужны, исчезли, умерли раз и навсегда... Но не так-то легко, - он вздохнул, - да, не так-то легко снять форму, которую носил всю жизнь. Мы, коммунисты-военные, конечно, не такие военные, как там, по ту сторону. Мы ведь существуем не для нападения. Но мы готовы нанести самый жестокий удар любому противнику! Вынудить нас к этому может только его собственное нежелание жить в мире. А в конечном смысле наша цель убить войну как явление, порожденное уродством исторического процесса. - Черных усмехнулся: - Что-то я расфилософствовался, словно на собрании... В общем ясно. Одним словом, можешь утешиться: увидишь еще своего Андрейку в кителе Аэрофлота. Анна Андреевна ласково положила руку на плечо мужа: - Алешенька, дети родятся для счастья. Они должны жить легко. - Вот этого мы и добиваемся, - заключил генерал и с деланной торопливостью отправился в кабинет.
