— А когда мы на тебя работали и пот наш со слезами мешался, у тебя сердце не разрывалось? — грозно спросил милиционер.
— Да-да! — вмешался возчик. — Вот я, например, уезжал с первыми петухами, а возвращался, когда уже лампу зажигали. А вернешься, все равно покоя нет: то дрова руби, то лошадей корми, то воду таскай. Заболеешь, так у тебя чашки рисового отвара не допросишься. Только и слышишь: раз заболел, значит так суждено. Вот и тебе теперь тоже суждено!
— Чего с ним разговаривать? — разозлился У Цзя-фу и изо всей силы толкнул помещика в спину. — Отправляйся в кутузку.
— Не надо в кутузку. Я скажу, я все скажу…
— Тише! — закричали люди. — Послушаем, что он скажет!
Стало так тихо, что слышно было, как за окном чирикали воробьи.
Ду вздохнул, поглядел в окно и направился к южному кану. Не сводя глаз с помещика, люди расступились, освобождая ему дорогу. Помещик присел и замер в позе буддийского созерцателя. Все напряженно ждали, затаив дыхание.
— Что я вам скажу? — заговорил наконец помещик. — У меня в самом деле ничего нет.
Неудержимый гнев овладел крестьянами.
— Вставай, собака! — крикнул У Цзя-фу. — Не разрешаем тебе сидеть!
Помещика стащили с кана.
— Надавать бы тебе как следует, сразу бы заговорил, — вышел из себя милиционер и погрозил помещику винтовкой.
На южном кане вновь раздался вой.
— Ведь никто его не бьет! Чего вас разбирает? — обернулся к женщинам Го Цюань-хай и вышел в соседнюю комнату.
— Пусть хоть потонут в слезах, а долги нам заплати, — сказал старик Сунь.
Добряк Ду молитвенно сложил на груди руки:
— Соседи! Есть у нас изречение: «Если не уважаете рыбу, уважайте хоть воду, если не почитаете золотой лик Будды, то почитайте хоть самого Будду», — помилосердствуйте хоть ради него! — Он набожно поклонился идолу, стоявшему на красном комоде.
Это была бронзовая фигура Будды Матреи, толстого уродливого божества с выпяченным голым брюхом и смеющимся лицом, — символ довольства и блаженства.
Взглянув на изображение Будды, возчик вспомнил один из печальных случаев своей жизни.
Как-то зимой, в пургу, в конюшне Добряка Ду ожеребилась кобылица. Был такой мороз, что не успели жеребенка внести в комнату, как он околел. Помещик обвинил в происшедшем Суня, служившего в ту пору у него конюхом, и в наказание заставил старика стать перед этим Буддой на колени и замаливать свой грех.
После того как Сунь отстоял полдня, Добряк Ду подошел и укоризненно покачал головой:
— Ты убил жеребенка и этим очень огорчил Будду. Скажи: что с тобой сделать?
— Что решишь, то и ладно, — покорно поднял на помещика глаза возчик.
— Нет, ты должен сам сказать.
— Согласен купить курительных свечей и отбить столько поклонов, сколько прикажешь…
— Тогда еще стой, подлец!
Старик Сунь простоял перед Буддой до вечера. Наконец помещик подошел опять и, заложив руки за спину, спросил:
— Ну, теперь как?
Колени старика совсем одеревенели. Он был на все согласен, лишь бы освободили:
— Твоя воля, хозяин, что скажешь, то и выполню.
— Чтобы ты не нарушил слова, приложи сюда палец, — приказал помещик и протянул ему тетрадку.
Возчик исполнил приказание.
В тетради было написано:
«Я, Сунь Юн-фу, конюх высокочтимого господина Ду Шань-фа, признаю себя виновным в том, что уморил жеребенка. Пусть за это с меня удержат мой трехмесячный заработок и купят на эти деньги кусок красной материи для подарка Будде».
Вспомнив сейчас обо всем этом, возчик схватил палку и трахнул бронзового Будду по голове. Другие последовали его примеру, и вскоре Будду так измяли, что он потерял всякое сходство со своим первоначальным образом.
— Толстопузые только надувают нас своими богами да чертями! — кричал старик Сунь.
На шум из соседней комнаты прибежал Го Цюань-хай.
— Зачем глупостями занимаетесь? — возмутился он. — Сейчас есть дела поважнее. Помещик не хочет признаться по-честному. Придется самим решать, как с ним поступить.
— Давайте сперва изобьем его как следует, а потом уж посадим, — предложил милиционер.
— Нет, — ответил Го Цюань-хай. — Бить не будем, но посчитаться — посчитаемся. У Цзя-фу! Приведи сюда нашего оспопрививателя.
У Цзя-фу кинулся выполнять поручение.
— Пусть обязательно захватит счеты! — бросил вдогонку Го Цюань-хай.
Вскоре мальчик вернулся, ведя за собой Хуа, прославившегося на всю деревню умелым прививанием оспы. На темном лице оспопрививателя лежала печать величавого спокойствия.
— Оспопрививатель Хуа, — обратился к нему Го Цюань-хай. — Надо будет подсчитать, сколько помещик Ду Шань-фа задолжал нашим крестьянам. Возьмешься за это дело?
— Возьмусь, — произнес оспопрививатель одними губами.
— Ну, Добряк, — заявил Го Цюань-хай помещику, — если ты отказываешься выдать ценности, мы сейчас подсчитаем твой долг крестьянам, и ты его возместишь полностью.
— Считайте, не считайте, у меня все равно ничего нет… — забормотал помещик.
