– Мы этим больше не пользуемся, во всяком случае, с тех пор, как появился новый Легион-Парк.
– Ну вот, а это Главная улица, – возвестил Джадд и, несмотря на ее бравую попытку изобразить благоприятное впечатление, понял, каким все это представилось ей на самом деле, а потому добавил поспешно: – Когда нет дождя, она куда лучше выглядит.
– Я понимаю. К тому же сейчас еще и воскресный день, – кивнула она, а потом как-то глуповато прибавила: – Премилый городок, – и, еще рта не успев закрыть, поняла, что лишилась всякого доверия: слишком переиграла. Закусив губу, смотрела на бурый кирпичный особняк, завершающий Главную улицу с одного конца, чудовищный образчик возрожденного эллинизма, бывший, как догадывалась Кэй, зданием окружного суда. Вспомнилось, как Джадд когда-то сказал, что его старый дом стоит рядом, и это стало сокрушительным напоминанием: непосредственное настоящее бесконечно важнее будущего. Всего неделя, как из больницы, для него это станет жуткой нагрузкой.
– Я так сужу, сейчас вы не хотите останавливаться? – спросил Оскар, услужливо притормаживая машину перед небольшим одноэтажным домиком, узкого фасада которого только и хватало, чтобы уместить входную дверь да небольшую витрину, поперек которой было выведено уже шелушившимся и потемневшим от времени золотом: «Хэйгуд геральд».
– Нет, лучше прямо домой, – сказал Джадд. Голос у него изменился, как-то осел, почти до хрипоты.
– Может, утром, – с надеждой предложил Оскар, проезжая дальше.
Джадд не ответил, он смотрел вперед, и Кэй, следя за тем, куда был устремлен его пристальный взгляд, увидела старый белый дом во дворике, сплошь поросшем густой щетиной неухоженных кустов. Перед ним стояло с полдюжины машин, одна только-только отъезжала, другая подъезжала, кто-то вышел из двери дома, дверной проем обозначился прямоугольником желтого света, пробивавшегося сквозь наползавшие сумерки и высветившего черный венок[17].
Оскар вышел из машины первым.
– Вы, уважаемые, проходите в дом, вещи ваши я принесу.
Джадд стоял и разглядывал дом, похоже, не замечая дождя.
– Кажется, это он.
Кэй не могла ничего сказать, не могла ничего сделать, чтобы скрасить эту ужасную минуту. Никак нельзя было позволять ему ехать, да только как ей было его остановить?
Сидя на краешке кровати, Джадд Уайлдер смотрел вокруг себя, вызывая воспоминания, которые, странное дело, не желали воскрешаться в памяти. Вот комната, в которой он провел все свое детство, его личные владения до того самого дня, когда он уехал в колледж, источник, из которого, как он ждал, трудно сдерживаемым потоком польются ностальгические воспоминания. Теперь он сидит здесь, и ищущий его взгляд видит всего лишь старомодную комнатушку, приткнутую в острый выступ над входным крыльцом, меньшую размерами, чем ему помнилось, и почти не вызывающую никаких чувств.
Все та же металлическая кровать с набалдашником в форме шара, который венчает изогнутое изножье. Набалдашник до сих пор сплюснут от случайного удара его бойскаутского топорика, хотя сама вмятина замазана той кракелюрной краской, которой Флора постаралась придать «антикварный» вид всей старой мебели, и теперь она, окрашенная, осталась узнаваемой, но ничего не пробуждала в душе.
А вот стена, на которую он вешал свои вымпелы и картины, однако нынешние обои, усыпанные бутонами роз, никак не давали памяти разгуляться. Вот оно, низенькое окно, через которое он, встав на коленки, подсматривал за миром, но то, что некогда приводило в трепет, давным-давно было утрачено так, что и не упомнишь. Вот старая этажерка для книг, где за стопой журналов «Нэшнл джиографик» он прятал книжки, которые присылал ему Флойд Фултон, но уже совсем из памяти вон, что это были за книжки и зачем их надо было прятать, то, что толкало таить, затерялось в прошлом, какого в памяти не вернуть. Впрочем, почему-то казалось, что и вспоминать уже незачем. Долгий этот вечер навеял неспешное пробуждение, ощущение того, что возвращение в Хэйгуд стало для него концом начавшегося на съезде с развязки Пенсильванской заставы.
Он вполне сносно перенес поездку из Де-Мойна, освободил сознание для того, что предстояло впереди, заполняя его мыслями о «Геральд», и так пребывал в отстраненности, пока они не переехали железную дорогу и не покатили по Главной улице, где он тут же попался в паутину ожиданий, отделаться от которых было, похоже, невозможно. Впереди маячила перспектива вступить в дом смерти, охватило безумное искушение оттянуть эту встречу с ней лицом к лицу, тут-то Оскар, на кого будто тоже накатили волны ужаса, и предложил остановиться у домика «Геральд».
