Уральская Гиперборея полностью

Остров посреди моря-океана хотя и не назван, но это — несомненно легендарный остров Буян русских волшебных сказок и архаичных заговоров. Царство на острове — воспоминание о древней Стране Счастья (в античной традиции — острова или островов Блаженных, где царит Золотой век). Дальнейшее развитие сюжета только подтверждает такое предположение. Герой печорской былины по имени Лука, сын Данилович, терпит крушение во время небывалого шторма, напоминающего, скорее, потоп (причем подробности, сообщаемые русским былинопевцем, живо напоминают картину потопа, воссозданную в Библии или же в эпосе о Гильгамеше)^{53}. Как и библейский Ной, он чудом спасается у горы (правда, не Араратской, а Сарочинской) и вот здесь-то встречает красавицу оборотня, змею, которая на глазах добра молодца превращается в прекрасную девушку и пытается его соблазнить:

Не правда ли, данный эпизод живо напоминает сюжетные линии некоторых известных бажовских сказов (особенно если читать их между строк)? Точно так же Хозяйка Медной горы (а также другие женщины, появившиеся из Подземного царства) соблазняет уральских парней. Точно так же властительницы гор и земных недр легко превращаются из пресмыкающихся в людей и обратно. (Хотя в приведенной русской былине концовка истории совсем иная: Лука убивает соблазнительницу, а сам женится на прекрасной царевне Настасье, дочери царя Салтана — правителя чудесной страны на острове посреди моря-океана. Здесь множество пересечений с фабулой и действующими лицами пушкинской «Сказки о царе Салтане», сюжет которой, как известно, почерпнут в русском фольклоре.)

Но вернемся к оборотничеству в бажовской мифологии. Ясно, что здесь уральские сказы целиком и полностью опираются на фундамент древнего мировоззрения, — беллетризированного, осовремененного и приспособленного к уральским реалиям. Вот типичный пример из сказа «Змеиный след», где хитрый приисковый паренек Костька пытается нечистоплотным путем завладеть тайнами Подземного царства и «берет в заложники» (как бы сейчас сказали) его посланницу:

«Схватил ту девчонку за ноги да что есть силы и дернул на себя в яму. Девчонка от земли отстала, а все пряменько стоит. Потом еще вытянулась, потончала, медяницей стала, перегнулась Костьке через плечо, да и доползла по спине. Костька испугался, змеиный хвост из рук выпустил. Уперлась змея головой в камень, так искры и посыпались, светло стало, глаза слепит. Прошла змея через камень, и по всему ее следу золото горит, где каплями, где целыми кусками. Много его. Как увидел Костька, так и брякнулся головой о камень. На другой день мать его в дудке нашла. Лоб ровно и не сильно разбил, а умер отчего-то Костька».^{55}

В бажовских сказах, как и во всем мировом фольклоре, действуют змееподобные существа обоих полов. Если «усреднить» уральских волшебных пресмыкающихся (от исполинского Великого Полоза до маленькой Голубой змейки), то они вполне сойдут за арийских нагов — хранителей сказочных пещер, освещенных блеском золота и драгоценных камней. Как и наги, бажовские змеиные персонажи бывают лютыми и, напротив, покладистыми. Причина? Она проста: во все времена практиковалась дискредитация обычаев, традиций, кумиров, тотемов, религиозных воззрений и идеологии чужих народов и племен. Со временем это нередко приводило к полной демонизации культовой системы и нетерпимости к взглядам чужаков. Подобная тенденция закреплялась и в фольклорных образах. С точки зрения современного человека, воспитанного на европейской традиции, дракон или змей (вроде русского Змея Горыныча) — абсолютное зло. Не так у восточных народов (китайцев, японцев, вьетнамцев, корейцев, тайцев, бирманцев, индонезийцев и т. д.), где дракон нередко является олицетворением мудрости и добрых деяний.