Уранотипия [litres] полностью

Он давно приучился спать дважды в день: после ужина и после обеда, потому что русские так распознают своих. Когда из Польши пришёл Самозванец, то быстро обнаружилось, что он не умеет спать днём. Тогда Самозванца засунули в одну из тех пушек, которыми ведал толстый боярин, и выстрелили им обратно.

Весной патриарх сказал ему, что царь хочет переменить обряд шествия. Грек сразу сообразил, что речь идёт о хождении к храму с вербами.

Когда снег начал таять, он вновь обнаружил себя на Соборной площади, но там уже никого не было.

Грек вышел из Кремля и увидел ослятю, украшенного ковром, у пёстрого и многокупольного храма.

Шествие поменяло своё направление: теперь Кремль стал Городом, и туда въезжал Спаситель на осле, притворившемся лошадью. Всё стало иначе: в соборе пели, царь и патриарх вышли оттуда и двинулись к воротам Кремля. Спаситель двигался в город, как полторы тысячи лет назад, возвращая время прошлого.

Пели отроки, дудели дудки, гулко ухнул на башне колокол, а когда процессия вошла в Город, то зазвонили все колокола. Колокольный звон был такой густой, что птицы вязли в нём, как в киселе.

До старой истории, в конце которой смерть и воскресение, было рукой подать, получилось, что она не в прошлом, а происходит сейчас. И в этот момент грек понял, что нужно делать. Перед ним крутится Божественный винт, и вопрос был в том, как его крутить вернее – посолонь или наоборот. Этот винт был подобен регулировочному винту в бездушных английских часах на башне, только в тысячи раз сильнее.

Он вошёл в покои патриарха и поклонился.

– У вас много часов, – сказал грек прерывисто, как добежавший гонец. – Просто вы их не видите.

Патриарх молчал.

– Вы не видите их, – уже медленнее повторил грек, – но пользуетесь ими. Вы ходите вокруг церквей по часовой стрелке и против неё.

Грек читал старые книги и напомнил Патриарху, что двести лет назад московский митрополит уже повёл крестный ход противосолонь и это не понравилось русскому царю. Царь тогда хотел, чтобы люди шли по часовой стрелке, по солнцу. «По солнцу» звучало лучше, но один игумен отвечал, что противосолонь ходят греки на Афоне. А греческая земля ближе к Иерусалиму, чем русская. Царю это опять не понравилось, но священники бормотали своё, и их слова сплетались в мутное серое облако, которое накрывало другую сторону, как огромная вязкая перина. Царь остался в меньшинстве, но за ним была сила меча, которую он не решался применить.

Однако в этот момент под стены города пришли люди в мохнатых одеждах, сидевшие на низкорослых лошадях. Им было всё равно, в какую сторону движутся люди – по солнцу или против. Это мало влияло на то усилие, с которым сабля входила в тело. А деревянные церкви горели так же хорошо, как и избы, иногда даже лучше.

Спор был отложен.

Теперь пришёл час к нему вернуться, поэтому грек сказал:

– Нужно выбирать. Время можно ускорить по солнцу, тогда можно его подгонять. А можно двигаться ко времени нашего Спасителя, в обратную сторону. Противосолонь вернёт прежний порядок, как исправленные книги – древние слова. Часы управляют временем, но, кроме глупой английской машины, у вас есть другая. Хождение посолонь ускорит вашу жизнь; если русские двинутся в другую сторону – замедлит. Каждый храм – это винт времени, и он куда мощнее, чем часовой прибор англичанина Галовея на Фроловой башне. Вместо глупых шестерёнок у вас люди, а на месте циферблатов – купола.

Патриарх отвечал, что подумает, но грек сразу понял, что дело решено и его мысль одобрена. Так и вышло.

Уже через неделю Христофор заметил, что река под крепостной стеной замедлила свой ход и затопила луга на другом берегу. Московиты связывали это с паводком, но грек знал, что это не так. Скоро начнутся волнения, и неизвестно, чем это кончится для патриарха и остальных.

Грек собрал свои бумаги и послал за женщиной, с которой когда-то лежал по разные стороны перины. Она пришла, нянча на руках мальчика. Грек щёлкнул ребёнка по лбу, отчего тот засмеялся, а матери подарил шубу – самую тёплую из трёх. Вторую шубу он отдал слуге, а в третьей, что была на рыбьем меху, сам заснул на лавке.

На рассвете, с началом четвёртой стражи, он выехал прочь из города, не став нанимать людей для охраны своего возка. Теперь на дороге ему никто не был страшен.

Сам Львов спать не стал, а принялся сочинять письмо в Петербург.

В нём он писал, что собранные им к настоящему моменту сведения разделены на частные и общие. Первыми он считает глазомерные съёмки дорог в размере двух вёрст в английском дюйме с комментариями.