Уранотипия [litres] полностью

Капитан Моруа видел множество карт: работы Хенрика Ходиуса и Фридерика де Витта, амстердамское издание Питера Шенка. Перед его глазами прошли карты Иоганна Хомана, которому Якоб Брюс повелел изменить название с «Московское царство» на «Российская империя», и Анри Шентелена, карты Леонарда Эйлера и Николя Девиля. Девиль, впрочем, впал в немилость за излишнее любопытство. Разглядывал он и карты Бюшинга и Бакмейстера, но одно стало ему очевидным: русские по-прежнему жили на земле переменных границ и картография их страны была не точнее картографии облаков, несущихся по небу.

Ничто не было определено у них, и ничто не было конечно. Отдельные области империи меняли своё подчинение, большие – распадались, мелкие собирались вместе, и этот процесс напоминал брожение в колбе.

Оттого один край карты был точен, другой – приблизителен, а после они менялись местами. Русские могли быстро вырезать кусок из чужой карты и переклеить его на свою, как когда-то случилось с Иерусалимом, который они поместили к западу от Москвы, и с тех пор там, среди снегов, тёк новый Иордан, а на горе Сион стоял их русский монастырь. Всё это было поэзией, но военные картографы, с которыми имел дело капитан Моруа, знали своё дело хорошо, и он, с помощью шпиона получив на полтора часа русские бумаги, восхитился их добросовестностью.

Возможно, когда-нибудь в будущем над землёй полетит гигантский шар и картографы в его корзине сумеют сделать мгновенный чертёж, абсолютно точный и бесстрастный. Или у них будут в руках специальные приборы, которые наверняка придумает человечество для картографической съёмки.

А пока капитан имел дело с русскими шпионами, занимающимися съёмкой, в которой на четверть была поэзия, а на три четверти – точность прицела настоящего дуэлянта.

Несчастный шотландец, с которым он интриговал против русских, был материалистом, чуждым поэзии, и думал, что карта есть плод сухого расчёта. А вот тут Моруа был на стороне русских: карта – всегда поэзия, во всём, начиная с цвета и руки гравёра и кончая подписями и рисунками.

И капитан Моруа стоял на пути русских поэтов с перьями и тушью, и дешёвое вино за дорогую цену лишь ослабляло его тревоги. Война неизбежна, как и победа над Востоком, но ему будет жаль победить русских.

Нет, в одиночку ему не справиться, нужно договориться с англичанином, но так, чтобы он не видел всей картины, будто полкарты прикрыто от него ладонью. Пусть он будет тараном, а Моруа станет держаться частью в стороне, чтобы завершить дело и убрать лишние штрихи, как чертёжник убирает лишние линии с карты.

Ночью Макинтош пошёл к своей женщине. Ею была молодая вдова, мужа которой когда-то убили разбойники, напавшие на караван. Вдова не растратила свою тоску, и эта тоска превратилась в страсть и желание ласки. И им обоим такая жизнь выходила к выгоде: гость, обеспечивая ласку, вдруг думал, что он не так стар, как ему кажется. Они изображали животное о двух спинах, потом кораблик, затем коня и всадника, – короче говоря, вдова оказалась неутомима. И тут запреты обходились другими правилами, а те уточнялись иными, и выходило, что грех не так уж велик.

Правда, вдова имела дочь, такую маленькую, что ей позволяли играть с куклами. Она странно смотрела на Джона Макинтоша, когда он входил в комнату матери. Детский взгляд не имел в себе ненависти, не сочился любопытством, он был именно странным, пустым и плоским, как у той куклы без лица, с которой играла девочка. Шотландец иногда представлял свою жизнь тут, как если бы он стал тем, кем притворялся. Наверняка он справился бы с непростым ремеслом торговли и слыл бы среди соседей учёным человеком. Он разъяснял бы им хадисы, а они, глядя на его крашенную хной бороду, понимали, что перед ними хаджи, бывший в Мекке. Но странный взгляд девочки с куклой ломал эту картину, потому что Макинтош равнодушно относился к детям, а девочка, кажется, ревновала.

Когда шотландец уходил от вдовы, то оставлял несколько монет на шкафчике у кровати, а в иные дни дарил женщине драгоценности всё из той же лавки. Драгоценности выходили похожими на настоящие, а отношения между мужчиной и женщиной – похожи на семью, в которой муж много работает по торговой части и не всегда ночует дома.

Вдова никогда не спрашивала шотландца, сколько он проживёт ещё под этим блёклым от зноя небом, нужно ли ему вернуться на родину и не совершит ли он путешествие в другую сторону – за пустыню, что безбрежна и тянется до края света. Казалось, её всё устраивало, только вот дочь вдовы смотрела ему в спину одинаковым пустым взглядом, за которым он не мог угадать её чувств.

Иногда Макинтош жалел, что не подружился с девочкой, но он вообще ни с кем не дружил. К тому же взрослые женщины забывают быстро, а дети помнят расставание всю жизнь.