Проблема — именно в их понимании обязательности принятых обязательств. Я-то знаю, что во многих деревнях на «Святой Руси», из-за огромных размеров приходов, попа видят раз в три-четыре года. Когда «батюшка» сразу, «чохом» всех — венчает, уже народившихся у этих «новобрачных» детей — крестит, а часто — и отпевает.
Я — знаю, вся Русь — знает. Местные — нет. Объяснять им разницу между церковной догмой и сложившейся практикой, между виртуалом закона и реалом жизни…
Туда же, в эту «разницу», они засунут и все другие мои требования.
Как Самород матерился, когда я его венчать марийцев поставил! А кого?! Мадина — баба, Илья с «кугырзой» разбирается, остальные языка не знают. А «брачующихся» ещё предварительно и окрестить надо!
Понятно: маскарад. «Безблагоданый». Но, в отличие от истории княжны Таракановой, здесь будет «кошерное» продолжение: я пришлю сюда попа. Который всех, и сегодняшних тоже, заново обвенчает и окрестит. Довольно скоро, но потом. Когда моя хитрость уже не будет столь важной. Когда «жить с крестом на шее и кольцом на пальце» станет уже привычно. Как и исполнение других моих требований.
Понятно, что мне было… высказано. Понятно, что мною было… отвечено. Коротенько. С уместным набором этих милых русскому слуху предлогов: «в» и «на».
Ересь! Извращение, завета нарушение и господа нашего поношение! Обман и богохуление!
Это ваше мнение? — Ну и держите его при себе. А я следую народной мудрости: «Если нельзя, но очень хочется, то можно».
Оставшихся неокрученными вдов с семействами — в сани.
Сыскались и просто «охотники». Особенно, из молодых парней:
— Воевода воинскому искусству научит! Ты ж видал как они тех… как ежиков.
Ещё — множество детей и девушек. Эти — не сколько сами рвутся, сколько родители выталкивают: кормить нечем. А я сразу сказал: у меня хлеб есть. Но я кормлю только «своих людей». Хочешь кушать — приходи ко мне.
Не ново — Пердуновские «кусочники» перед глазами стоят.
Пока мы в Поветлужье сидели, «дезертиры» — на глаза не появлялись. Отсиживаются в лесных берлогах. Мы очень серьёзно поговорили с «горными». Местной кугырзе я не верю, а вот пришлые… Договорились до того, что они собирают вылезающих из лесов «дезертиров» и, когда обоз вернётся, сопроводят их на Стрелку. Естественно, не «за просто так».
Кстати, свою долю в добыче они выцыганили. И уловили мою манеру не торговаться. «В нехорошем смысле этого слова».
Эти «горные оны» — интересные мужики. Злые, резкие. Молодёжь свою гоняют — только пыль столбом. Э… виноват — снег. Смотрят недоверчиво, враждебно. Ещё бы — мы ж их на Бряхимовском полчище раскатали! Русских не любят — аж до зубовного скрежета! А я не червонец, чтобы всем нравиться. Но дело — понимают. А дела мои вон — на Ветлуге мертвяков ободранных в прорубь спускают. Вы так смогли? — Нет? Ну так слушайтесь. Если не старших, то — умных. И, в моём лице, несравнимо более победоносных.
В этом селении, «Усть-Ветлуга», пришлось оставить кучу народа из своих.
— Мадина, ты остаёшься здесь. За Самородом присмотришь.
— Ой… А… А мой-то? А… Гладыш?
— У него… другое дело. Ты его долго не увидишь.
Это ещё одно из «повешенных на стену ружей». Едва весть о нашей победе дошла до Стрелки, как Гладыш, как и было заранее обговорено, залез в наше казнохранилище. Где и попался Терентию. Был взят «на горячем», чуток побит и вкинут в поруб. К сидевшему там, до поры до времени, Страхилу.
День — тать и пленник молчали, день — хмыкали друг на друга. Потом разговорились:
— Воевода — унжамеренов побил. День-два — на Стрелку вернётся. Тогда нам обоим… Как он живым хрипы выдирает…
— С поруба не выбраться. Видать — судьба-судьбинушка…
— Не ной, Страхилище. Выбраться — не велика хитрость. Я здешнюю темницу — как свои пять пальцев, сам строил. А вот дальше… На Русь нельзя — выдадут. К лесовикам нельзя — либо выдадут, либо сами прирежут.
— Не ной, Гладышонок. Унжамерен — не выдаёт. А со мной — и не зарежут.
— Поклянись!
— Землю ем!
