— От купюр у них там все. Купленный богатенькими папками и мамками фарс для своих детишек, которые только и умеют, что зубы ломать о золотую ложку. Надо же их выставить на продажу. Ярмарка тщеславия. Классика. Балаган «элиты». Короче, они приходят туда, как на рынок: свою корову выставить и на чужую поглазеть. Или для тебя наличие денег равняется наличию вкуса, ума, личностных качеств? Деньги есть деньги. На них можно колбасу купить. И туалетную бумагу. И даже человека порой. Но ни ум, ни вкус не купишь.
— Очень жестко, — вклинился Дмитрий, чтобы хоть как-то отстоять свой бывший круг интересов. — Там собираются уважаемые люди.
Женя хмыкнула, расплываясь в улыбочке.
— Уважаемые кем? Сами себе придумали мирок, в котором не имеют права существовать. Всякие певички безголосые, берущие трусами и наклейками на титьки; светские львицы (кстати, это вообще что за профессия такая?); бизнесмены — читай, ворье; телеведущие всяких недошоу для дураков? Только в этой стране элита представляет собой проплаченное сборище клоунов.
— Жень, ну чего ты так категорично, — поддержала Диму Элина.
— Эль, ты вечно в розовых очках, от которых уже скоро ослепнешь. Дим, хоть ты скажи ей! В какой еще стране силиконовые глупые девки, вовремя запрыгнувшие на причинное место олигархов и носящие брюки по двести тысяч рублей (возможно, наших, налогоплательщиков) причисляются к элите? Кстати, вы заметили, что все эти телки всегда певицы, актрисы и модели, не имея голоса, таланта и даже банально натуральной красивой внешности?
В пух и прах. Она уложила его на лопатки. Он даже никогда не задумывался об этом, не оценивал стороны, критически, как выглядит их фантиковая жизнь. Просто блестящие шуршащие свертки вульгарности внутри которых вакуум.
— Ладно, — после паузы согласился Дмитрий. — А кого ты считаешь правильным высшим обществом?
— Очевидный ответ: умнейших людей страны, в чьих числе гениальные ученые, например. Но наши люди хавают устоявшийся режим и мечтают стать надменной, бесталанной с распирающими от филлеров губами и размалеванной тоннами косметики дочкой какой-нибудь такой же точно мамашки. — Женя передернула плечами, не понимая встреченной оппозиции. — А ты видишь в бесполезных людях, которые ворочают миллионами ради собственных благ, высшее общество?
— Думаю, ты права, — качнул головой он. — Действительно, среди этой элиты, только и делающей, что таскающейся по разным низкопробным шоу, нет порой даже образования.
— Ну вот, Женька и тебя сломала, — улыбнулась Элина, которой было фиолетово до всех этих разговоров, будто попала на дебаты с Жириновским.
Все, чего ей хотелось в данный момент — обнимать Диму, а он пусть спорит с Женькой, соглашается с ней, что угодно…
— Она говорит здравые вещи, — подмигнул ей мужчина.
— Женька, тебе пора самой в эти телешоу. Будешь всех разоблачать.
Их местечко снова озарилось широкими улыбками. Элина поняла, что такое дом. Не координаты на карте, не бетон, вылитый в форму клетки-квартиры, не какие-то еще условности. Ее дом — это пляж сейчас, ее родина — это скромная квартирка Димы, ее отчизна — еще более тесная квартира Жени. Ее жизнь в теплоте улыбок этих людей, в размеренном биении их сердец.
И как же уютно в ее новом доме. Наконец-то она нашла его.
***
Лучше согрешить и покаяться, чем не согрешить и раскаиваться.
Джованни Боккаччо «Декамерон»
Вечер был наполнен тревогами о предстоящем разводе. Ее жизнь раскололась на две части, и одной из них было суждено болезненно утонуть в океане новых событий совсем скоро. Через каких-то несколько часов. Через одну ночь.
— Элина разводится, — шокировано пробормотала она, примеряя купленный на особый день комплект атласного красного белья.
Тело приобрело сочный оттенок загара, что отлично гармонировал с насыщенным цветом белья, словно разрезая ее фигуру всполохами кровавого пламени. Завтра, уже завтра она сможет надеть этот комплект для него, того самого мужчины, который облачил ее в эту пылающую страсть, украсил ее самой дорогой ювелирной продукцией из счастья и радости.
Миша оставил еще один пропущенный звонок днем, и больше она о нем не вспоминала. Уж если он завтра не явится на слушание, то она совсем не сможет объяснить его поведение. Скоро путы разорвутся, и она будет свободна. Почему-то штамп оказался слишком тяжелым камнем на ее шее.
— Ну не могу я так просто скинуть его, душит и душит, — простонала она и со злостью дернула кран на себя.
Невнимательность и излишняя эмоциональность привели к тому, что руки ошпарило кипятком из-под крана. Ее крик, должно быть, поднял воробьев с крыш.
В дверь раздался стук, и она замерла. Черт. Одного воробья, самого опасного из их семейства, она точно потревожила…
— Лина, все в порядке?
— Угу.
Голос куда-то резко пропал. Только казалось, белье стало нагреваться и жечь кожу. Или же это возбуждение?..
— Лина! — мужчина распахнул дверь и обомлел. — Я думал, у тебя что-то случилось… Но теперь мне самому стало нехорошо.
