Рейчел стонет и хочет высвободиться, но я держу ее за затылок и с безумной силой припадаю к ее губам, надеясь, что она никогда не отстранится.
Рейчел отталкивает меня.
Я прислоняюсь лбом к ее лбу. Пробую отдышаться и не позволить эмоциям хлынуть через край.
— Майлз, — произносит Рейчел. — Майлз, я люблю тебя. Мне так страшно… Не хочу, чтобы все кончилось.
Я заглядываю ей в глаза.
Она плачет.
Я не хочу, чтобы Рейчел боялась. Обещаю, что все будет в порядке. Мы подождем, пока не окончим колледж, и тогда уже скажем родителям. Им волей‑неволей придется это принять. Когда мы уедем из дома, все изменится. Все будет хорошо.
Мы справимся.
— Да, мы справимся, — повторяет она мои мысли.
Я снова прижимаюсь к ее лбу.
— Мы справимся, Рейчел.
— Я не расстанусь с тобой. Ни за что на свете.
Она обхватывает мое лицо руками и целует.
Ее поцелуй снял с меня тяжкий груз, и мне чудится, что я парю, и она летит вместе со мной.
Я ставлю Рейчел спиной к стене.
Завожу ей руки за голову и прижимаю их к кафельной плитке.
Мы смотрим друг другу в глаза… и нарушаем правило номер два.
— Спасибо, что убедил меня съездить с вами, — говорит Майлз Корбину. — Не считая порезанной руки и известия о том, что ты принимал меня за гея, я замечательно провел время.
Корбин смеется и отпирает дверь нашей квартиры.
— Я в этом не виноват. Ты никогда не говоришь о девушках, а последние годы секс в твою программу вообще не входит.
Корбин распахивает дверь и идет в свою комнату.
Я стою на пороге лицом к Майлзу.
Он смотрит на меня в упор. Вторгается в меня.
— Теперь секс входит в мою программу, — произносит он с улыбкой.
Программа — это я. Не желаю быть программой. Лучше быть планом. Картой. Хочу, чтобы Майлз нанес меня на карту своего будущего.
Но это противоречит правилу номер два.
Майлз заходит к себе и наклоном головы указывает на дверь спальни.
— После того как Корбин ляжет спать? — шепотом предлагает он.
Ладно, Майлз. Так и быть. Я буду твоей программой.
Я киваю и захлопываю дверь.
Принимаю душ, сбриваю лишнее, чищу зубы, мурлычу себе под нос, наношу косметики ровно столько, чтобы не было заметно, что я делала макияж. Укладываю волосы так, чтобы не было заметно, что я к ним вообще притрагивалась. Одеваюсь в то же самое, чтобы казалось, будто я вообще не меняла одежду. Хотя нижнее белье переодеваю, чтобы лифчик с трусиками были одного цвета. И меня сразу охватывает волнение: сегодня вечером Майлз увидит меня в белье.
Будет к нему прикасаться.
Возможно, даже снимет — если это входит в программу.
Пищит телефон. Я вздрагиваю от неожиданности, потому что в одиннадцать вечера эсэмэски уж точно программа не предусматривает. Номер незнакомый. В сообщении сказано только:
«Он уже у себя?»
Я: «Откуда у тебя мой номер?»
Майлз: «Подсмотрел в телефоне у Корбина, пока мы ехали в машине».
Придурковатый голос у меня в голове поет: «Тра‑ля‑ля‑ля, он украл мой номер!»
Боже, ну и ребенок же я…
Я: «Нет. Смотрит телик».
Майлз: «Хорошо. Мне нужно сбегать в магазин. Вернусь минут через двадцать. Оставлю дверь открытой на случай, если Корбин ляжет спать до моего возвращения».
В магазин? В одиннадцать вечера?..
Я: «До скорого».
Смотрю на свое последнее сообщение и морщусь. Слишком уж оно обыденное. Майлз может решить, что я постоянно занимаюсь чем‑то подобным.
Он, наверное, думает, что каждый мой день проходит примерно так:
Проходит минут пятнадцать, прежде чем телевизор наконец смолкает.
Как только дверь в комнату Корбина захлопывается, я тут же распахиваю свою. Крадусь через гостиную, выскальзываю из квартиры и налетаю в коридоре на Майлза.
— Как нельзя более кстати, — заключает он.
В руке у Майлза пакет. Он перекладывает его в другую руку, чтобы не так бросался в глаза.
— Только после тебя, — говорит Майлз, придерживая дверь.
Нет, Майлз. Это я должна следовать за тобой. Так уж у нас повелось: ты твердый, я жидкая. Ты разрезаешь волны, а я — всего лишь след твоего корабля.
— Пить хочешь?
Майлз идет в кухню. Не уверена, что сумею пойти за ним на этот раз. Не знаю, как себя вести. Боюсь, он обнаружит, что мне раньше не доводилось выполнять правила номер один и два. Если прошлое и будущее под запретом, остается только настоящее, а я понятия не имею, что делать в настоящем.
В настоящем я прохожу в кухню.
— А что у тебя есть?
Майлз замечает, что я смотрю на пакет, который уже на столе, и сдвигает его подальше.
— Скажи, чего бы тебе хотелось. Посмотрим, есть ли это у меня.
— Апельсинового сока.
