– Сорок пять лет, замечательных лет, а теперь нету моей Джулии. Она на кладбище. Как такое возможно? На кладбище даже цветочка не оставишь – кто-нибудь да стащит. Слушайте, скажите Бобби… Он еще там? Никуда не вышел?
– Он тут.
– Пожалуйста, скажите ему. Я забыл сказать – мне надо туда завтра. Мне надо на кладбище, пока снег не пошел.
Цукерман вернул трубку Бобби.
– В чем дело? … Нет, папа, Грегори не может тебя отвезти. И мусор Грегори вынести не может. Нам повезло, что мы уговорили его встать утром и пойти на похороны. … Я знаю, что он чудесный мальчик, но нельзя… Что? … Конечно, сейчас. – Цукерману он сказал: – Он хочет что-то тебе сказать.
– Да? Мистер Фрейтаг?
– Цук, Цук… я только что вспомнил. Извините, я в ужасном состоянии, все забываю. Помните Джоэла Куппермана? Я вас тогда прозвал Джоэлом Купперманом, помните, тот мальчик, который во всех викторинах побеждал.
– Да-да.
– У вас тогда были ответы на все вопросы.
– Это точно.
– Вы с Бобби, вы так учились! Такие прилежные были студенты. Только сегодня утром я рассказывал Грегори, как его отец занимался. Цук, он хороший мальчик. Его просто нужно направлять. Мы его не потеряем! Мы сделали Бобби, сделаем еще одного Бобби. И если мне придется трудиться в одиночку, что ж, я справлюсь. Цук, дайте скорее Боба, пока я не забыл.
Трубка снова перекочевала к Бобби.
– Да, папа. … Пап, если ты еще раз ему скажешь, как я любил делать домашние задания, он нас обоих прирежет. … Съездишь ты на кладбище. … Я понимаю. Я об этом позабочусь. … Дома буду к восьми. … Папа, смирись с этим – он не придет домой к ужину просто потому, что ты этого хочешь. … Потому что он
Усталый от отвращения голос объяснялся скорее страданиями Бобби, а не ожесточением души. Нелегко было избавиться от остатков любви к этому наглому паршивцу. Отец самого Цукермана терпел, пока жизнь не стала покидать его, и только тогда наконец смог отречься от сына.
