Человек смотрит в пустоту. Пальцы каменно сжали полированное дерево перил. Впереди карабкается из-под плотного слоя облаков красное от натуги утреннее солнце… карабкается — и никак не может сдвинуться хоть на волос. А небо — как розы, растворённые в крепком настое синьки, и последние, самые яркие звёзды тонут в нём, готовые раствориться тоже.
Человек видит всё это. Но не смотрит.
Его взгляд растворён в пустоте.
…После победы, кислой, как незрелый дичок сливы, Владыка говорил с младшим принцем. Итоллари казался равнодушным и очень вяло отреагировал на Пламенного, второго в своей жизни живого красноглазого. Его вялое равнодушие не разбили даже слова Владыки, спросившего, что его величество намерены делать на троне.
— Ничего. — Юноша слабо повёл кистью. — Я не король. Ведь вы вернулись…
— Нет, Итоллари Первый. Именно вы — король Равнин. Людьми должен править человек, а мы сделали достаточно.
Пламенный помолчал, вглядываясь в юношу при помощи не одних только глаз.
— Хорошо, — обронил он, — Я поговорю с вами позже, когда вы справитесь с переменами.
Серый страж за спиной у принца медленно выдохнул — так, чтобы его услышали.
— Сай!
— Эхагес?
— Вы твёрдо решили отдать власть в его руки?
— Да.
— Почему?
Подчинённый требует отчёта у командира? Удивительно. В сознании Итоллари загорелась искра интереса.
— Причин много. — Ответил тастар. — Одна из главных вытекает из правила необратимости.
— Не понимаю.
— Это из природы времени. Разрушенное нельзя восстановить, принятое решение изменить на обратное, взятое вернуть прежнему владельцу — и так далее. Но даже когда такая возможность есть, следует трижды три раза подумать, стоит ли оно того. Как правило, не стоит.
— Вот как…
Владыка кивнул Эхагесу. От его внимания не ускользнуло, что Итоллари, о котором они оба как будто забыли, всё внимательнее прислушивается к беседе.
— Именно так, страж. Если бы я искал власть ради власти… но ты знаешь лучше многих: после Краалта мы желали иного. На некоторое время мы добились безопасности и покоя. Но ненадолго: при первой же возможности люди подняли мятеж. Значит, в нашей позиции была неправильность, которую мы пропустили, но которой воспользовался Агиллари. Главной угрозой нам был его Могучий. Но каэзга мёртв, и очередной цикл завершён. Зачем восстанавливать старый порядок, доказавший свою неустойчивость? В конце концов, основы этого порядка целы. Даже Агиллари, имея возможность диктовать подданным свою неограниченную волю и угрожать Звериком, как великанской дубиной, не стал подрывать корней. Большой Приказ, Серая стража, люди Айкема — все опоры государства остались на своих местах.
— Да… кроме Бархатной Коллегии! — Брови стража сталкиваются над переносицей. — Будь Агиллари жив, я сказал бы ему, что думаю по поводу этого указа!
— И не смог бы его переубедить.
— Знаю. Это и есть самое горькое, сай: говоря на одном языке, родившись в одной стране, не уметь показать другому, насколько неправильно он поступил!
— В этом нет твоей вины. Агиллари был ярким представителем людей числа, и для него не имело смысла всё, не несущее прямой, измеримой в золоте выгоды. — Поведя ладонью в странном жесте, тастар добавил, словно гвоздь вбил. — Слепец.
— Не просто слепец! Агиллари был слепцом, твёрдо убеждённым, что вне того, что ему дано разглядеть, уже ничего нет. — Страж помолчал, размышляя. — Мы нашли нужное слово. Обычно противоположностью мудрости считается глупость, но на деле антипод дурака — это умный. И Агиллари был умён, но не мудр, к сожалению… А противопоставлять тем, кто мудр, надо слепцов. Тех, у кого есть глаза, но не открывается глаз воображения.
— Не совсем верно. Лучше сказать — …
Тастар издал короткое музыкальное ворчание. Серый страж кивнул.
— Да, так точнее. Но перевести это на людские языки… Сай! Вы сообщили о своём решении капитану Моэру, Айкему и остальным?
— Только Моэру. Этого достаточно. Остальные не останутся в неведении долго.
— Тогда…
— Хорошо. Здесь действительно сделано всё, что можно было сделать за раз.
Возможно, принц Итоллари — теперь уже король Итоллари — был удивлён исчезновением тастара и стража, но сделавшие шаг за Поворот этого не видели.
— Ты не думаешь, что это может стать препоной?
Пламенный не торопится с ответом.
— Нет, — заключает он наконец. — Мощь в воле Эхагеса не внушает мне опасений. Я узнал его достаточно хорошо и уверен, что он справится со своей ношей.
— Уверен? А чем он занят сейчас?
— Не знаю. Я оставил его в лесной башне…
Будь Ночная человеком, она бы хмурилась. Но она — тастар, и лицо её неподвижно. Всё, что она испытывает, гораздо лучше читается по переливам её фэре.
— Оставил — да, — роняет она. — Но остался ли он?
В фэре Пламенного тоже появляется нотка сомнения — и тут же тонет в огне уверенности.
— Бессмысленно задерживать Могучего силой. Бессмысленно и опасно. Но Эхагес — Серый страж, а что это значит, тебе ведомо лучше меня, мастер майе. Что бы он ни делал и где бы он ни был, Эхагес не сойдёт со своих основ. Ему не нужна власть, не нужны вещи, не нужна даже слава. Его жизнь и счастье — в служении.
— А Лаэ?
