Заранее отсмотрев несколько выпусков «Ужина в шесть», Рот, как ни странно, заинтересовался, а сейчас, оказавшись в аудитории, на девяносто восемь процентов состоящей из женщин, ощутил, что они – герои передачи в неменьшей степени, чем Зотт. Создавалось впечатление, что все приходят в студию с карандашами и блокнотами, а то и с учебниками химии. Присутствующие ловили каждое слово, как принято – хотя случается редко – на лекциях и проповедях.
Во время очередной рекламной паузы он повернулся к своей соседке.
– Если не возражаете, – вежливо начал он, предъявив свое журналистское удостоверение, – хотел бы спросить: что именно вас привлекает в этой передаче?
– То, что меня здесь воспринимают всерьез.
– Как, разве не рецепты?
Соседка развернулась к нему, будто не веря своим ушам.
– Порой мне кажется, – с расстановкой проговорила она, – что в Америке мужчина не протянул бы и до полудня, случись ему на один день превратиться в женщину.
Зрительница, сидящая по другую сторону от Рота, похлопала его по колену:
– Готовьтесь к бунту.
Дождавшись окончания программы, он прошел за кулисы, где обменялся рукопожатием с Зотт, а ее пес Шесть-Тридцать знай принюхивался – этакий коп во время личного досмотра. После кратких взаимных представлений Зотт пригласила Рота вместе с фотографом к себе в гримерку, где рассказала про сегодняшний выпуск – или, точнее сказать, про те разделы химии, которые осветила в сегодняшнем выпуске. Вежливо выслушав, Рот высказался о ее брюках, назвав их смелым выбором. Она просверлила его непонимающим взглядом, а затем поздравила с таким же смелым выбором. Беседе задали тон.
Пока фотограф невозмутимо делал снимок за снимком, Рот переключился на ее прическу. Зотт бросила на него холодный взгляд.
Фотограф смотрел на журналиста с тревогой. Ему было поручено обеспечить хотя бы один снимок улыбающейся Зотт. Сделай же что-нибудь, жестами подсказывал он Роту; пошути.
– Можно спросить: что это за карандаш у вас в волосах? – зашел с другого бока Рот.
– Пожалуйста, – ответила она. – Это карандаш второй степени твердости. Вторая степень характеризует твердость графитового стержня. Раньше в качестве карандаша использовали свинцовый штифт; теперь стержни делают из графита, который является аллотропом углерода.
– Нет, я хотел спросить…
– Почему карандаш, а не ручка? Да потому, что графит, в отличие от чернил и пасты, стирается. Человеку свойственно ошибаться, мистер Рот. Карандаш позволяет стереть ошибку и двигаться дальше. Ученые готовы к ошибкам, мы спокойно относимся к неудачам. – С этими словами она неприязненно посмотрела на его авторучку.
Фотограф таращил глаза.
– Послушайте… – сказал журналист, захлопнув свой блокнот. – Я думал, вы охотно согласились на это интервью, но теперь вижу, что вам его навязали. Я никогда не беру интервью против воли человека; приношу вам искренние извинения, если помешал.
Затем он повернулся к фотографу и наклоном головы указал на дверь. Когда они уже шли через парковку, их остановил Сеймур Браун.
– Зотт сказала, чтобы вы подождали здесь, – передал он.
Через пять минут Рот уже сидел на переднем сиденье принадлежащего ей старенького голубого «плимута»; собаку с фотографом задвинули назад.
– Ваша собака, часом, не кусается? – спрашивал фотограф, вжимаясь в окно.
– Все собаки когда-нибудь кусаются, – бросила через плечо хозяйка. – В точности как люди – те тоже не утратили способность причинять вред. Вся штука в том, чтобы самим вести себя адекватно и никого не провоцировать на причинение вреда.
– Не понял: это было «да» или «нет»? – спросил фотограф, но они уже выруливали на трассу, и его вопрос утонул в рокоте двигателя.
– Куда мы едем? – поинтересовался Рот.
– Ко мне в лабораторию.
Но когда они остановились у низкого коричневого домика в безрадостном, но чистом квартале, он подумал, что ослышался.
– Боюсь, теперь мой черед извиняться, – сказала она, впуская гостей в дом. – У меня центрифуга барахлит. Но кофе смогу приготовить.
Она взялась за дело; фотограф знай щелкал затвором камеры, а Рот в изумлении обводил глазами пространство, некогда служившее, как он догадался, кухней. Сейчас это было нечто среднее между операционной и зоной биологической опасности.
– Нагрузка была несбалансирована, – объяснила Элизабет и, указывая на какую-то серебристую громаду, добавила фразу про разделение жидкостей, основанное на разнице плотностей.
Центрифуга? Он и не знал. Пришлось вновь открыть блокнот. Она поставила перед гостем тарелку печенья.
– С коричным альдегидом, – пояснила она.
Рот оглянулся и поймал на себе собачий взгляд.
– Шесть-Тридцать – необычная кличка, – отметил он. – В чем ее смысл?
– Смысл? – Элизабет зажгла горелку Бунзена и повернулась к Роту, вновь нахмурившись и как будто не понимая, к чему задавать такие банальные вопросы.
Вслед за тем она пустилась в подробные рассуждения о вавилонянах, которые пользовались шестидесятеричной системой счисления (то есть принимали за основание шесть десятков, пояснила она), как в математике, так и в астрономии.
– Надеюсь, теперь смысл прояснился, – закончила она.
