Мы жили с крысами и вшами, воды, чтобы помыться, не было. Раны Анат покраснели, воспалились, загноились. Ночью она все не могла улечься.
– Завтра мы отнесем тебя в санчасть, – решила Дара.
– Нет, – возразила Анат. – Если я отсюда уйду, то больше не вернусь. – Санчасть располагалась рядом с крематорием. Из-за этого ее называли «залом ожидания».
Я лежала рядом с Анат и чувствовала идущий от нее жар. Она схватила меня за рукав.
– Обещай мне… – произнесла она, но не закончила предложения. А может, и закончила, только я уже заснула.
На следующее утро, когда
– Найдите ее! – приказала она.
Мы поспешили в барак.
– Скорее всего, она так ослабела, что не смогла встать, – прошептала Дара, когда мы увидели очертания тела Анат под тонким одеялом.
– Анат, – шепотом окликнула я и потрясла ее за плечо, – ты должна встать.
Она не шевелилась.
– Дара, мне кажется… по-моему… она….
Я не смогла этого произнести, потому что это означало признать реальность происходящего. Одно дело – видеть вдалеке вонючий дым и догадываться, что творится в тех зданиях. И совсем другое – знать, что целую ночь к тебе прижимался мертвец.
Дара наклонилась и закрыла Анат глаза. Потом взяла ее за руку, которая уже окоченела.
– Не стой столбом, – пробормотала она.
Я наклонилась над койкой и взяла Анат за другую руку. Она была совсем легкой, как пушинка. Мы обвили ее руки вокруг наших шей, как школьные подружки, позирующие перед фотографом, и вытащили тело Анат, держа его вертикально, во двор, чтобы ее посчитали, поскольку если кого-то не досчитывались, то перекличку начинали сначала. Мы продержали Анат на своих плечах целых два с половиной часа, пока шла перекличка, а у ее глаз и рта кружились мухи.
– Зачем Господь посылает нам такие испытания? – прошептала я.
– Господь тут ни при чем, – ответила Дара. – Это немцы.
Когда перекличка закончилась, мы погрузили тело Анат в тележку к еще десяти женщинам, которые умерли в нашем блоке за прошедшую ночь. Я гадала, что же стало с книгой Домбровской. Неужели немцы конфисковали ее и уничтожили? Или в мире, который превратился в ад, еще осталось место для таких вещей?
В Освенциме не росло ничего. Ни трава, ни грибы, ни сорняки… Все вокруг было серым и пыльным – пустошь.
Каждое утро по дороге на работу я думала об этом, когда проходила мимо мужских бараков и непрерывно работающего крематория. Нам с Дарой повезло, потому что нас послали работать в «Канаду» – место, куда отправлялись и где сортировались пожитки прибывших на поездах людей. На ценные вещи навешивали бирки и передавали надзирателям, которые относили вещи уполномоченному эсэсовцу, отправлявшему их в Берлин. Одежду увозили в другое место. Но оставались вещи, которые оказывались никому не нужными, – например, очки, протезы, фотографии. Их следовало уничтожать. Причина, по которой это место назвали «Канада», крылась в том, что мы все представляли эту страну как край изобилия, – именно изобилие мы наблюдали ежедневно, когда с каждым новым эшелоном в сарай складывались горы чемоданов. В «Канаде», если надзиратель отворачивался, можно было украсть пару перчаток, белье, шапку. На кражу я пока не решалась, но по ночам становилось все холоднее. Знать, что у тебя под робой есть еще один слой теплой одежды – да, это стоило того, чтобы рискнуть…
Но наказание ждало настоящее и жестокое. Мало того, что надзиратели приказывали работать быстрее и для убедительности размахивали оружием, в придачу ко всему дежурный эсэсовец прохаживался между нами и следил, чтобы мы ничего не украли. Это был худощавый мужчина, чуть выше меня ростом. Я видела, как он вытащил на улицу женщину, которая спрятала в рукаве жакета золотой подсвечник. И хотя самого избиения мы не видели, но все отлично слышали. Несчастную оставили лежащей без сознания прямо перед бараком, а офицер вернулся и продолжил прохаживаться между рядами, где мы работали. На лице его было написано отвращение, отчего он сразу стал похож на человека. А если он человек, то как же мог так поступать?
Мы с Дарой обсуждали это.
– Скорее всего, он расстроился из-за того, что испачкал руки. И вообще, какая разница? – пожала она плечами. – Все, что тебе нужно знать, – он чудовище.
