– Иногда, – говорит Джозеф, – они были такими слабыми. Многие из них. Они хотели освободиться, как я сейчас.
– Наверное, вы именно это внушали себе перед сном. – Я подаюсь вперед и ставлю локти на кухонный стол. – Если хотите, чтобы я вас простила, вы обязаны рассказать мне обо всем, что делали с ними.
Он качает головой, на глаза у него наворачиваются слезы.
– Я уже все рассказал. Вы знаете, кто я и чем занимался.
– Джозеф, какое самое ужасное преступление вы совершили?
Я задаю вопрос, и меня тут же осеняет – мы играем с огнем. То, что убийство Дары было зафиксировано в документах, вовсе не означает, что оно стало самым отвратительным преступлением, совершенным Райнером Хартманном против узниц. Это означает только одно – на этом преступлении он попался.
– В лагере были две девушки, – начинает он. – Одна из них работала у… моего брата, в его кабинете. Там стоял сейф с деньгами, которые находили в вещах заключенных. – Он потирает виски. – Понимаете, все так делали. Отбирали вещи. Драгоценности и деньги, даже партии бриллиантов. Некоторые офицеры, работавшие в концлагерях, стали очень богатыми. Я слушал новости и понимал, что жить рейху осталось недолго – пока американцы не ввяжутся в войну. Поэтому я все рассчитал заранее. Хотел взять как можно больше денег и обратить их в золото, пока они не превратились в бесполезные бумажки. – Джозеф пожимает плечами, смотрит на меня. – Узнать код сейфа оказалось парой пустяков, я же был лагерфюрером. Я подчинялся только коменданту, и когда от меня чего-то требовали, то не стоял вопрос, смогу ли я, а только насколько быстро смогу. Поэтому однажды я, узнав, что брата в кабинете не будет, открыл сейф, чтобы забрать все, что смогу вынести. Меня увидела девушка, секретарша брата. Она привела с собой подругу, которая работала на улице… Привела ее в кабинет, пока брата не было. Наверное, чтобы погреться, – продолжает он. – Я не мог допустить, чтобы девчонка рассказала брату то, что видела, поэтому застрелил ее.
Я понимаю, что сижу затаив дыхание.
– Вы убили секретаршу?
– Хотел убить. Но меня ранило на фронте в правую руку, и я уже не так виртуозно обращался с пистолетом, как раньше. Девушки испугались, хотели бежать, бросились друг к другу… Поэтому пуля попала в ее подругу.
– Вы убили ее?
– Да, – кивает он. – Я бы и вторую застрелил, но тут пришел мой брат. Когда он увидел меня в своем кабинете с пистолетом в одной руке и деньгами в другой, что мне оставалось делать? Я сказал, что застал этих девушек за кражей денег из его сейфа. За кражей у рейха.
Джозеф прикрывает глаза рукой. Сглатывает, как будто слова перекрывают, сжимают его горло.
– Мне не поверил собственный брат. Родной брат выдал меня.
– Выдал вас?
– Дисциплинарной комиссии лагеря. Не за кражу, а за то, что я превысил свои полномочия и застрелил заключенную, – говорит он. – Ничем серьезным это все не закончилось. Со мной встретились и напомнили мои обязанности. Но вы же понимаете, верно? Из-за этого проступка меня предал собственный брат!
Не знаю, что в этой истории в извращенном сознании Джозефа самое ужасное – то, что он убил Дару, или то, что разрушил отношения с братом. Спросить я боюсь. И еще больше боюсь услышать ответ.
– А что стало с вашим братом?
– После этого мы с ним больше не разговаривали. Я слышал, что он давным-давно умер. – Джозеф плачет, его лежащие на столе руки дрожат. – Пожалуйста! – молит он. – Вы простите меня?
– Разве это что-то изменит? Убитую вами девушку не вернешь. И отношения с братом уже не склеишь.
– Не склеишь. Но это означает, что по крайней мере один человек знает: я сожалею о том, что произошло.
– Я подумаю, – отвечаю я.
Я сажусь во взятую напрокат машину, включаю кондиционер. В конце квартала, в котором живет Джозеф, сворачиваю направо в тупик и паркуюсь у тротуара. В фургоне подъезжает Лео. Он поворачивает так резко, что машину заносит на тротуар. Лео выскакивает, вытаскивает меня и начинает кружить.
– Получилось! – ликует он, подкрепляя каждый слог поцелуем. – Сейдж, черт возьми! Я не смог бы провести операцию более филигранно!
– Зовешь меня на работу? – интересуюсь я, впервые за два часа расслабившись.
– Все зависит от того, на какую должность ты претендуешь, – хмурится Лео. – Ох, сболтнул лишнее… Слушай.
Он открывает заднюю дверцу фургона, перематывает запись, чтобы я услышала свой собственный голос и голос Джозефа:
– Значит, получилось. – Мой голос звучит глухо, ни одной радостной нотки, как в голосе Лео. – Его депортируют?
– Это всего лишь еще один шаг. Я уже позвонил Женевре, моему историку, она сегодня прилетит сюда. Теперь, когда у нас есть запись признания, посмотрим, захочет ли он с нами добровольно разговаривать и сотрудничать. Мы обычно приходим без предупреждения – чтобы увидеть, если ли у подозреваемого алиби, но здесь другой случай. Так мы сможем получить дополнительную информацию, если это возможно, обеспечить доказательную базу. Потом мы с Женеврой улетим назад в Вашингтон…
