Уроки милосердия полностью

Я уселась на стул, глядя, как напряглись мышцы на его спине, когда он открывал заслонку кирпичной печи и что-то оттуда доставал.

– Закрой глаза, – попросил он. – Не подглядывай.

– Если это новый рецепт, я все же надеюсь, что ты испек наш обычный заказ…

– Ладно, – перебил меня Алекс, находясь так близко, что я чувствовала тепло его тела. – Теперь можно смотреть.

Я открыла глаза. Алекс стоял с раскрытой ладонью. На ней лежала булочка, в точности похожая на те, что раньше пек для меня отец. От одного этого хотелось расплакаться.

Я уже чувствовала запах корицы и шоколада.

– Откуда ты узнал? – спросила я.

– В тот вечер, когда я зашивал тебе шею, ты напилась и много болтала. – Он улыбнулся. – Пообещай, что съешь все до крошки.

Я разломила булочку. Пар, словно тайна, окутал нас. Мякоть была немного розоватой, теплой, похожей на плоть.

– Обещаю, – сказала я и откусила.

Разве можно винить креациониста[29], который не верит в эволюцию, если его всю жизнь пичкали сомнительной теорией, что Бог создал человека, а он заглотнул не только крючок, но и леску с грузилом?

Скорее всего, нет.

Разве можно винить нациста, который был рожден в антисемитской стране и получил антисемитское воспитание, а потом вырос и убил пять тысяч евреев?

Да. Да, можно.

Я продолжаю сидеть в кухне у Джозефа по той же причине, которая заставляет водителей сбросить скорость при виде аварии на дороге, – хочется увидеть ущерб, невозможно проехать и мысленно не оценить повреждения. Ужас одновременно и притягивает, и отталкивает.

На столе разложены доказательства, которые он показывал мне несколько дней назад: он в военной форме в лагере и газетная вырезка со снимком, сделанным в Хрустальную ночь, когда улыбающийся Джозеф-Райнер ел испеченный мамой торт.

Как может человек, который убивал невинных людей, выглядеть так… так… обыденно?

– Я просто не понимаю, как вам удалось… – говорю я в тишину. – Вы прожили обычную жизнь, делая вид, что ничего этого не происходило.

– Вы удивитесь, во что может заставить себя поверить человек, если захочет, – отвечает Джозеф. – Если постоянно убеждать себя, что ты такой-то и такой-то, то в конечном итоге становишься именно таким человеком. Вообще, именно в этом суть окончательного решения еврейского вопроса. Сперва я убедил себя, что я чистокровный ариец. Что я заслуживаю того, чего не заслуживают остальные, уже по факту своего рождения. Подумайте, какое высокомерие, какая заносчивость! По сравнению с этим убедить себя и остальных в том, что я хороший человек, честный, скромный учитель, было совсем просто.

– Не знаю, как вы спите по ночам, – отвечаю я.

– А кто говорит, что я сплю? – вопрошает Джозеф. – Теперь вы знаете, какие ужасные вещи я совершил. И видите, что я заслуживаю смерти.

– Да, – резко обрываю я. – Вижу. Но если я убью вас, то чем буду от вас отличаться?

Джозеф размышляет над сказанным.

– Сложнее всего, когда первый раз принимаешь подобное решение, решение, которое противоречит всем твоим моральным принципам… Но во второй раз легче. И тебе уже становится чуточку лучше. И так далее. Можете со мной не согласиться, но никогда не избавиться от горечи, которую ощущаешь, вспоминая тот первый раз, когда ты мог сказать «нет».

– Если вы пытаетесь заставить меня помочь вам, ничего не получается.

– Да, но существует разница между тем, что сделал я и что прошу сделать вас. Я хочу умереть.

Я думаю о тех несчастных евреях, голых и униженных, которые шли к ямам, наполненным телами людей, прижимая к себе детей. Может быть, в тот момент им тоже хотелось умереть. Лучше принять смерть, чем жить в мире, где происходят подобные ужасы.

Я думаю о бабушке, которая – как и Джозеф – так долго отказывалась говорить на эту тему. Неужели она думала, что если не будет об этом говорить, то не придется пережить это снова? Или ей казалось, что даже одно слово о прошлом – словно ключ к ящику Пандоры: откроешь его, и зло, словно яд, вновь просочится на землю?

Еще я думаю о чудовищах, которых она описала в своей истории. Они прятались в тени от других? Или от самих себя?