– Вы приехали в Нью-Хэмпшир по своим делам?
– В Филадельфию, совсем рядом, – отвечает он.
До Филадельфии восемь часов на машине. Я отступаю назад, приглашая его войти.
– В таком случае, – говорю я, – вы, должно быть, проголодались.
Лео Штейн не может оторваться от бриошей. Первая партия вышла из печи невероятно воздушной. Я подаю их теплыми с вареньем и чаем.
– М-м-м… – восхищается он, блаженно прикрыв глаза. – Никогда ничего подобного не пробовал!
– В Вашингтоне нет булочных?
– Не знаю. Мой рацион состоит из дрянного кофе и бутербродов из автомата.
Предыдущие два часа я посвятила тому, что пересказывала Лео все, что открыл мне Джозеф. Между делом я формовала бриоши, придавая им традиционную форму, смазывала яйцом и выпекала. Мне проще разговаривать, когда руки заняты. С каждым словом, что слетало с губ, мне становилось легче. Лео что-то записывал в своем блокноте. Внимательно разглядывал вырезку, которую я незаметно спрятала в карман перед уходом от Джозефа, и снимок из вевельсбургской газеты, на котором он ест мамин торт.
А на мне он даже повторно взгляд не задерживал.
– Вы намерены пообщаться с ним лично? – интересуюсь я.
Лео поднимает на меня глаза.
– Пока нет. У вас установился контакт. Он вам доверяет.
– Он доверился мне, потому что хочет получить от меня прощение, – говорю я, – а не для того, чтобы я выдала его полиции.
– Прощение – из сфер нематериальных. А наказание – из области права, – заявляет Лео. – Одно не исключает другого.
– Значит, вы бы его простили?
– Я этого не говорил. Если хотите знать мое мнение, это не в моей власти и не в вашей. Прощение – слепое подражание Богу.
– Как и наказание, – вставляю я.
Он приподнимает бровь и улыбается.
– Разница в том, что Бог никогда не испытывает ненависти.
– Удивительно, что вы верите в Бога после встречи с таким количеством злых людей.
– Разве можно в него не верить, когда видел столько выживших? – изумляется Лео. Он вытирает рот салфеткой. – Значит, вы видели его татуировку, – уточняет он.
– Я видела отметину, где могла быть эта татуировка.
– Где? – Лео сгибает руку. – Покажите мне.
Я касаюсь левого бицепса в области подмышки. Через хлопчатобумажную ткань рубашки ощущаю тепло его кожи.
– Вот здесь. Похоже на ожог от сигареты.
– Там действительно наносили группу крови солдатам СС, – подтверждает Лео. – Что мы пока имеем по делу? Он утверждает, что в сорок первом году служил в Первой пехотной бригаде СС, а после сорок третьего работал в Освенциме.
Он открывает папку и кладет ее на стол между нами. Я вижу зернистую фотографию молодого мужчины в нацистской форме, с черепами на погонах кителя. Это мог быть Джозеф, но точно я сказать не могу. «ХАРТМАНН РАЙНЕР», – читаю я, пытаясь разглядеть снимок, пока Лео достает его из конверта. На нем угловатым почерком написан адрес, который я прочесть не могу, и стоят буквы «АВ»[32] – скорее всего, группа крови. Лео быстро закрывает папку – наверное, это секретная информация – и выкладывает фото рядом с газетным снимком.
– Возникает вопрос: тот ли это человек?
На первом фото Джозеф еще юноша, на втором – взрослый мужчина. Качество обоих снимков, мягко говоря, оставляет желать лучшего.
– Не знаю. Неужели это имеет значение? Я имею в виду, если сходится все остальное из его рассказов.
– Как сказать, – отвечает Лео. – В тысяча девятьсот восемьдесят первом году Верховный Суд постановил, что все, кто охранял нацистские концлагеря, принимали участие в происходящем там, – включая массовые казни, если мы говорим об Освенциме-2. В судебном решении упоминалось о суде, который несколько лет назад проходил в Германии, когда во время процесса один из подсудимых заявил, что если немецкие власти намерены осудить его, то им следует осудить всех, кто служил в лагере. Ведь он функционировал по цепочке: каждое звено выполняло свои обязанности – в противном случае машина уничтожения остановилась бы. Поэтому все в Освенциме – от охранника до бухгалтера – виновны в том, что там происходило, уже потому, что они знали, что творится за проволокой. Взгляните на это с такой стороны. Скажем, вы с приятелем решили убить меня прямо в моем кабинете. Пока ваш парень станет гоняться за мной с ножом, вы будете стоять и держать дверь, чтобы я не сбежал. Вас обоих посадят за убийство первой степени, ведь речь идет только о распределении обязанностей между сообщниками.
– У меня нет парня, – признаюсь я. Оказывается, признаться в этом вслух легче, чем я ожидала, и сердце мое не рвется из груди, а кажется, что я становлюсь невесомой, как будто сделана из гелия. – У меня был парень, но все… – Я пожимаю плечами. – В любом случае… Он не станет убивать вас в вашем кабинете.
Лео заливается краской.
– Похоже, сегодня ночью я могу спать спокойно.
Я откашливаюсь.
– Значит, нам необходимо доказать, что Джозеф служил в Освенциме? – уточняю я. – И одного его признания недостаточно?
– Все зависит оттого, насколько можно доверять его словам.
– А почему суд может решить, что он врет?
