В комнате номер четыре стоят круглый деревянный стол и пять офисных стульев. Нет никакого двустороннего зеркала, и стулья не скрежещут, когда их двигают во время допроса. Зато есть коробка с салфетками и бутылки с водой «Фаррис». Окно на дальней стене заперто, но не зарешечено. Напротив окна на стене висит плакат Норвежской оленьей полиции, он изображает женщину-полицейского на снегоходе, которая разговаривает с двумя охотниками-саамами. Сигрид почему-то кажется, что женщина из полиции спрашивает у них дорогу.
За столом сидит пара. Мужчина — норвежец, а женщина — нет. Он — высокий блондин с мальчишеским выражением лица. У нее черные волосы и необычные темно-синие глаза. Оба мрачно смотрят, как Сигрид и следующий за ней Петтер входят в комнату.
Полицейские садятся за стол. Петтер говорит по-английски:
— Это старший инспектор Одегард.
Рея по-английски отвечает:
— Нам сказали, что у нас в квартире убили женщину.
— Да-да, — Кивает Сигрид. — Именно об этом мы и хотели бы с вами поговорить.
— И часто такое случается?
— Да нет. Не особенно.
— Но вы, похоже, не очень удивлены, — комментирует Рея.
— А какой в этом смысл? Итак, Петтер сообщил вам об этом. Вы ее знали?
Ларс и Рея оба кивают.
Сигрид отмечает, что говорит только женщина.
— Они с сыном жили над нами. Мы почти не общались. Мне кажется, она откуда-то из Восточной Европы. Они довольно часто ругались с тем мужчиной.
— С каким?
— Да я не знаю. Но в последнее время он приходил часто. Они говорили на непонятном языке. Он был очень груб.
Сигрид делает пометки, Петтер тоже. Кроме того, беседа записывается.
— Что она делала в вашей квартире?
— Не имею понятия.
— Дверь была выбита, — сообщает Петтер.
— Вот как? Интересно, — реагирует Сигрид. — Такая миниатюрная женщина. Вряд ли ей это было под силу.
Петтер кивает головой:
— По всей двери отпечатки мужских ботинок большого размера.
— Таким образом, она находилась у вас в квартире, когда та была заперта. У нее были ключи?
— Нет, — отвечает Рея.
— Вы обычно запираете дверь, когда уходите?
— Да, но там оставался мой дед. Шелдон Горовиц.
— Так, — говорит Сигрид. — Хотите мне что-нибудь о нем сообщить?
И Рея начинает рассказывать невероятную историю. Пропал ее дед, переехавший сюда из Нью-Йорка, города, где он вырос в 30-е годы. Она цитирует Э. Б. Уайта[3]. Потом началась война, старшие ребята уходили на фронт сражаться с нацистами, а Шелдон оставался дома, потому что был слишком юн. Многие из этих ребят не вернулись с войны. Рассказывает о своей бабушке Мейбл и о том, как дед за ней ухаживал. А потом он записался в морпехи и служил писарем в Пусане, хотя в последнее время начал рассказывать совсем другие истории.
Потом у Шелдона и Мейбл родился сын Саул, который часами сидел в антикварно-часовой лавке отца, где при помощи отвертки пытливо разбирал разные предметы, созданные между 1810 и 1940 годами, чтобы посмотреть, что у них внутри, после чего спасался бегством.
Саул погиб во Вьетнаме, все друзья Шелдона умерли от старости, умерла и Мейбл. Жизненные неурядицы навалились на деда, и Рея уговорила его переехать в Осло, на северную границу западной цивилизации. Ее попытка разделить с дедом его последние годы оказалась неудачной. Она объясняет, чего он боится. А теперь в ее доме происходит нечто невообразимое, и старик исчезает.
В рассказе Реи сквозит искренняя любовь и нежность. А когда речь заходит о событиях последних часов — тревога и беспокойство.
— Вы меня понимаете? — задает она вопрос Сигрид в конце своего длинного повествования.
— Восьмидесятидвухлетний американский снайпер, страдающий старческой деменцией, которого якобы преследуют по всей Норвегии корейские наемные убийцы, исчезает с места преступления. До или после его совершения, — подводит Сигрид итог услышанному.
Рея хмурит брови:
— Не думаю, что я бы сформулировала это именно так.
— Что я пропустила? — интересуется Сигрид, заглядывая в свои записи.
— Ну… он еврей.
Сигрид кивает и записывает это в блокнот. Потом поднимает голову.
— Это очень важно, — говорит Рея. — Это обстоятельство предопределяет все остальное. Гораздо важнее цвета плаща, в который он был одет.
— Чем же это так важно?
— Ну, — Рея подбирает слова, чтобы лучше объяснить. — Он не местный. Мой дед — еврей. Его зовут Шелдон Горовиц. Горовиц, вы слышите? А теперь он потерялся… В чужой стране… У него деменция. Он, должно быть, что-то увидел. Может быть, что-то произошло.
Сигрид не понимает ровным счетом ничего из того, что говорит Рея, но она озадачена этим совершенно новым для нее и явно очень важным обстоятельством. Она мало что знает о евреях. Во всей Норвегии их живет, может, с тысячу. Для нее это просто иностранное имя.
Как бы то ни было, Сигрид ценит, что Рея пытается растолковать нечто, что она считает очевидным. Поэтому после первой неудачной попытки она расстроена и колеблется. И хотя ей еще нужно обсудить это с Петтером, Сигрид чувствует, что ни эта женщина, ни ее муж не имеют отношения к преступлению.
