Повесть начинается немного затейливо, с претензией на художественность. Сюжет очень плавно перетекает в грязь, включая групповушку с малолетками. Наличествуют и гомосекуальные сцены. Возможно, Вы противник вышеупомянутого. Редакции остается лишь порекомендовать закрыть вкладку.
Вроде ничего не изменилось в жизни Игоря Сергеевича, но неумолимо приближавшаяся дата возвращения дочери наложила на все суровую апокалипсическую печать. То, что подспудно дремало, отодвинутое на неопределенный срок, подступило и выложило на стол неоплаченные счета и просроченные векселя.
Свешников серьезно поговорил с внучкой, строго-настрого предупредив о необходимости соблюдать максимальную осторожность и осмотрительность после возвращения матери. Восьмилетняя девочка действительно очень сильно изменилась за эти месяцы, даже внешне. От обилия излитой на нее (в прямом к переносном смысле) любви и ласки, Наташа похорошела, расцвела, наполнилась сознанием ценности и прелести своего юного тела. У нее изменилась походка, жесты стали более женственными, по-кошачьи грациозными. Отпечаток чувственности и призыва плоти крепко легли на образ этой девочки. Она внимательно выслушивала и охотно соглашалась с дедом во всем, но сомнения не оставляли старого учителя.
В первый же приезд Кругловых после рокового письма, они с Юрой, оставив девочек ласкаться и играть в гостиной, заперлись на кухне и долго обсуждали положение. Юрий успокаивал друга, как мог, и все его доводы были резонны, а покоя в сердце не приносили.
16 декабря пришла телеграмма из Москвы: Лена прилетела и выезжает домой поездом. 1о-го утром Наташа не пошла в школу — это было их последнее утро, после последней ночи, проведенной в одной квартире, в одной постели. Игорю Сергеевичу казалось, что он, и девочка должны как-то отметить это, каким-то каскадом безумных эмоций и ласк, но все было до удивления как всегда, лишь грусть старика передалась и ребенку.
Позавтракав и одевшись, чтоб ехать на вокзал, они коротали ожидание такси, усевшись на диване в привычной последней и прощальной близости. Игорь Сергеевич держал Наташу на руках, приспустив ниже колен ее колготки с трусиками, одетые поверх теплые гамаши и, отвернув подол темно-зеленого вязаного платья, нежно поглаживал испод слегка раздвинутых ляжечек, низ живота, мысок лобочка и, конечно же, складочку писи. В голове вертелась одна и та же мысль: Почему? Зачем? По какому праву у меня отнимут эту прелесть, это нежное трепетное существо, эту писечку, эта быстрые ладные теплые ножки, гладкий животик, маленькие ласковые губки, пуговку носика, который так приятно захватывать губами, вечно поражаясь: какое оно все настоящее, но маленькое, миниатюрное, игрушечное…
Подошло такси. Водитель поднялся и позвонил, потом еще раз видно спешил парень. Они почти ничего не говорили, ни дома, ни в машине, ни на перроне, а когда, замедляя бег, поплыли вагоны, Наташа напряглась, вытягивая шею, сжатую шарфом, и, бегая по окнам глазами, искала маму.
— Мама!.. — Ее крик и рывок маленькой руки из плена его ладони заставили Игоря Сергеевича вздрогнуть, ухнуло и заныло сердце. Свершается должное, думал он, глядя на удаляющуюся, спину и прыгающий помпон шапочки Наташи.
Он поцеловал загорелое, но осунувшееся, похудевшее лицо дочери, сказал нужные в таких случаях слова, изобразил на лице все нужные, эмоции и пошел рядом, помогая нести чемодан, и, слушая как внутри перекатывается холодная страшная пустота.
Приехали сразу к нему. Все вещи, игрушки, бельишко девочки ждали заранее упакованные, готовые вернуться в родной дом, их хозяйку. Лена без конца расспрашивала и его, и дочь, которую не отпускала ни на минуту и, даже обедала, держа ее на коленях.
А потом он проводил их до такси, долго-долго шел назад, в опустевшую, казалось выстуженную, лишившуюся своего маленького «сердечка» квартиру.
Это была страшная и странная ночь. Первая за четыре месяца проведенная в одиночку, без теплого маленького комочка под боком. Никто не толкал эго острым локотком под бок, или круглым коленом в пах, никто не забрасывал на его бедра откинутую во сне стройную голую ножку…. Игорь Сергеевич долго ворочался, прижимал к лицу Наташину подушку, почти потерявшую (словно она увезла его с собой) неуловимый аромат девичьих волос. Нашел в шкафу трусики, чулочки, комбинашки, купленные им или Кругловым, нюхал, лежа в постели, прижимал к голому телу и плакал от бессилия что-либо изменить, вернуть. Он почти не спал, лишь на рассвете, когда за окном уже слышались шаги спешащих на работу людей, учитель забылся в полудреме, пронизанной мучительной печально дрожащей на одной горькой ноте, струной-мыслью: Наточки больше нет с ним.
Его разбудил телефон. Было около десяти часов, за окном — позднее серое декабрьское утро, в голове боль. Круглов прекрасно понимал состояние друга, долго не говорил и совершенно не успокаивал, а просто сказал, что едет к нему с Санечкой. Звонил из автомата. Игорь Сергеевич поставил чайник, нашел в холодильнике водку и, не дожидаясь никого, сам выпил рюмку, потом еще?. Увы… Причина «похмелья» была не в этом.
