– Изменяется, только по-другому, и это называется «спряжение».
– Зачем придумывать кучу всего: «падежи», «спряжения»?.. – обиженно сказал он. – Сказали бы «изменения», и все тут. И, кстати, автор учебника не говорит «существительное». Она говорит «слово». Вы уверены, что это только для существительных?
Мсье Жан-Ив Кортес, вероятно, был ценный кадр и большой подарок для далекого посольства в одной из стран СНГ, куда он ехал работать. Но бесплатная языковая инициация, заботливо предусмотренная для него французским МИДом, для меня обернулась своего рода взятием Бастилии, причем в моем случае Бастилия оборонялась в течение двух недель.
Я вынуждена была забыть все свои объяснения, составленные на основе трех отличных учебников и красиво распечатанные на листочках формата А5.
Я должна была скрепя сердце упрощать и калечить изящный текст мадам Буланже, а иной раз и вообще не открывать учебник, чтобы объяснить азы фонетики человеку, который упорно стремился высмеять систему, которую изучал.
Он хотел произнести «р» и не мог, и ругал за это меня.
Он откровенно издевался над моими попытками научить его произносить «ы». Он, буквально раз плюнув, доказал мне, что разницы между произношением «ле» и «лэ» нет.
В общем, первую пару уроков мы провели, грубо нарушив все педагогические и фонетические правила. Он говорил, перемалывая «ы» в «и», убедил меня, что нужно говорить не «хорошо», а «карашо» («Я слышу, вы говорите „к“, не отпирайтесь!») и картавил, точно Денисов в «Вой не и мире».
– Доб’гый день! Ви профессор? – любезно интересовался он. – Ви катити кушат? У вас красивии глаза. – Он настоял, чтобы я ему записала эту фразу на отдельную липкую бумажку. – Хочу быть готовым, – предупредительно поднял палец Жан-Ив, – хочу быть готовым к встрече с русской красотой.
«Здрасьте! Как дела?» стало последней каплей нашей фонетической разминки.
– З’гасте, как дела, – весело повторил Жан-Ив и добавил на чистом французском, потягиваясь на стуле: – Да вообще-то ниче сложного, скоро буду говорить свободно.
Впрочем, у Жан-Ива было одно несомненное достоинство: он никогда не боялся задать вопрос по теме (и без темы), и благодаря его изнурительному любопытству я смогла увидеть то, что непонятно другим застенчивым и старательным ученикам, из которых, напротив, и клещами вопроса не вытянешь.
«Ладно, – злорадно подумала я, – зачем тебе русский, в конце концов? Дотянем как-нибудь до следующей недели, а там ты окунешься в общение с франкоговорящим бомондом, который давно уже сложился вокруг твоего посольства, и будешь говорить только по-французски… И все „катити кушать“ увянут сами собой».
И все же совесть победила.
«Так просто нельзя преподавать», – сказала я себе, зачекиниваясь на одном маленьком, но очень симпатичном форуме лингвистов и переводчиков.
И написала там:
Ответ пришел через три часа. Многоязычное чудовище, которое его написало, в Сети носило кличку Хундт и обычно издевалось над всеми новичками форума, которые пытались скрыть, что не знают значения слова «флексия». Но на этот раз мне повезло, и ничем другим, как припадком неожиданного филантропства, я не могу объяснить стройное, изящное, украшенное образным юмором и полезными примерами письмо Хундта, в котором он объяснял, как же именно нужно растягивать рот, чтобы произнести самую трудную русскую гласную закрытого вида центрального ряда, которая на самом деле, дружелюбно пояснил Хундт, дифтонгоид.
Я скопировала ответ и обкорнала все излишние кружева. Из прочитанного следовало, что русская фонема [ы] произносится по-разному в разных позициях – ударная, предударная, безударная и безударная в конце слова. И самая сложная позиция, на которой все спотыкаются, это первая – ударная. Что, конечно, несправедливо, ведь именно чистый, ударный [ы] все слышат и произносят, когда учат алфавит!..
Ну, решила я, если уж [ы], грубо говоря, представляет нечто среднее между «и» и «у», то надо попросить ученика слепить вместе два этих звука.
И я заставила Жан-Ива произнести сначала «и», а потом «у».
– А теперь улыбайтесь, – попросила я. – И, улыбаясь, попробуйте произнести «у».
Жан-Ив улыбнулся, а потом быстро сложил губы трубочкой и сказал «у».
– Не-ет, губы убрать, – пригрозила ему пальцем я. – «Ы» – неогубленный звук, в его произношении губы не участвуют. Не переставая улыбаться, скажите «у».
Он посмотрел на меня серьезно и тупо.
– Подумайте о корове, – в отчаянии сказала я, – о корове, которая улыбается.
И это его пробило. Он сказал:
– Гы гы гы, гы гы гы, гы гы гы, ы-ы-ы…
То есть разродился великолепной «ы», первой в своей жизни.
Заметив, что это привело меня в состояние эйфории, Жан-Ив предложил отметить нашу победу обедом, то есть отправиться в ресторан «Фрегат», который был в двух шагах от школы.
