Я стала выезжать в Париж чаще, готовить обед и уроки накануне вечером, чтобы утром можно было только закинуть сумку на плечо, поцеловать Сережу, дать распоряжения Груше о том, что сегодня будут есть дети, и запрыгнуть в поезд, что уходил от нашей станции в сторону Сен-Мишель, к подножию Нотр-Дам на берегах зеленой Сены.
Все мои ученики были людьми своеобразными, и каждый из них учил язык по своей особой и личной причине. Лишь один из них занялся русским поневоле – на заре туманной юности. В школе надо было сделать выбор, какой второй иностранный учить: русский или немецкий. И я с изумлением узнала, что он, так сказать, выбрал «ненемецкий». Я даже не могла поверить, что такое возможно.
Я-то лично очень хотела выучить немецкий, но всякий раз, как только я за него бралась, я почему-то оказывалась беременна. А потом, с грудными детьми, было очень несподручно продолжать занятия чем-либо еще, кроме их пестования. Они не спали по ночам, предпочитали бутылочку грудному вскармливанию, писались, болели, не хотели есть то, что полезно, и хотели то, что вредно, они проливали яблочный сок и горькие слезы на мои тетради – в общем, немецкий продвигался до того плохо, что я только и запомнила стих Гёте, тот самый, который принес такую славу нашему Лермонтову.
– Ужасный язык! – холодно прокомментировал Дидье мой прелестный стишок, и открыл учебник русского на заданной странице.
Он очень старался, освежал знания десятилетней давности крайне добросовестно, он знал, что русский будет не только интересен, но и нужен, если уж ты решил продавать французское мыло в Коломне со своим партнером Константином.
Тем не менее каждый раз его глаза, как самый точный будильник, начинали краснеть и слезиться к концу нашего урока – они не были приспособлены для чтения учебников. Тогда Дидье сморкался, чихал и начинал пытать меня маркетинговыми исследованиями, которые он на коленке сам сочинял для инвесторов, дабы получить деньги под свой замечательный мыльный проект.
– Как вы думаете, Светлана, вот, скажем, в Коломне людям есть чем помыться?
Я, как могла спокойно, отвечала, что не только есть, но и даже можно выбрать чем и как.
– Ну, а качество, качество мыла? Оно там, конечно, уступает марсельскому мылу, сваренному по старинным французским рецептам?
– Старинные французские рецепты, конечно, хороши, спору нет, – отвечала я. – Но вы не забывайте, что мировые гиганты уже не только везут свое мыло в Россию, но и понастроили там мыловаренные заводы, скажем, в Московской области… И вы будете, пусть даже и по старинным французским рецептам, соревноваться именно с ними – в первую очередь в цене, но, вполне возможно, и в качестве.
– Ну, ладно, – вздохнул Дидье. – Лучше объясните мне разницу между «ш» и «щ». Ведь это же одно и то же!
– Это вы сейчас слышите одно и то же, ухо не привыкло еще, не разогрелось, вот как мускулы, когда вы тренируетесь… – вдохновенно сказала я, посматривая на его большой блестящий тренажер, весь в гантелях и штангах, за которым Дидье себе ежедневно что-то там подкачивал и укреплял. – Растягиваются, правильно? И здесь то же самое. Ухо не готово еще, не растянулось, понимаете, на то, чтобы слышать разницу между этими двумя согласными звуками…
– Ну-ну, – проговорил он.
– Так вот, звук «ш» – вы хорошо знаете, это твердый согласный звук, ничего сложного для вас в нем нет, он есть в вашем арсенале. Зато там нет «щ». Что особенного в «щ»? То, что это звук невероятно мягкий, язык ставится ближе к верхним передним зубам… Да, вот так. И все, что вы произносите, будет после «щ» смягчаться, все гласные. Вы говорите «щя», «щю», хотя на бумаге должно быть написано «ща» и «щу», понимаете?
Я написала: «щу».
Он внимательно, чуть склонив голову набок, посмотрел на эту зяку – так довольная курица разглядывает в мягкой огородной земле червячка.
– «Щ» будет превращать твердую большую откры тую гласную букву в мягкий звук, – увлеклась я, – что было [у], как в «choux», станет [ю], как в «tu». На самом деле, мы произносим «щю», только не обращаем на это внимания. А! Да. И сочетание «сч» в большинстве случаев даст вам опять-таки «щ».
– Но это же нелогично! – возмутился он.
– Если логичнее, надо было выбирать немецкий, – тоном, не терпящим возражений, сказала я. – Ну-ка, повторите, ща-а-а-астье.
– Ща-а-а… – покорно прилепил он язык к нёбу.
Франсуа сразу мне признался, что его таланты находятся в области, далекой от лингвистики и точных наук.
– Вы со мной построже, – улыбнулся он, – со мной только строгие справлялись. Я в школе был такой, знаете… хулиган.
