Один из крупнейших русских буддологов С. Ф. Ольденбург хотя и был рад, что теософия способствует пробуждению к религиозно-философским идеям, и, в частности, к идеям Индии, но саму теософию он ценил невысоко: «В настоящее время в Европе, в форме пока мало обещающей, под несомненным влиянием Индии, происходит движение религиозно-философской мысли, называемое теософией; что оно даст, сказать пока трудно, даже трудно сказать, имеет ли оно будущее, но я хотел бы указать на это движение, как на попытку внести идеи религиозно-философские, главным образом индийского происхождения, в обиход западной жизни»[1613].
Характерно, что в серьезной современной буддологической литературе нет ссылок на труды Блаватской, равно как и Елены и Николая Рерихов[1614]. Ученому-ориенталисту очевидно, что «в своем отношении к восточной мудрости Е. П. Блаватская была особенно ненасытна и потому всегда неразборчива. В ее сочинениях, в том числе и в «Разоблаченной Изиде», встречается огромное количество неточностей, спорных вопросов и неудачных заимствований из второсортной «научной» литературы того времени»[1615].
Если христиане обращают внимание на искажения христианства в теософии, то буддологи указывают на то, что буддизм толкуется теософией также более чем вольно[1616].
Буддолог проф. Е. А. Торчинов, критически отзываясь о некоторых тезисах Рене Генона, говорит: «но если посмотреть на фантазии той же Е. П. Блаватской (письма махатм и т. д.) и четы Рерихов, то оно померкнет. Но я вполне терпимо отношусь к Блаватской, ценю Рериха как художника и т. д.»[1617]. К числу этих «маленьких фантазий» относится, между прочим, уверение, будто «ошибка южных буддистов кроется в датировании Нирваны Будды днем его действительной физической смерти, в то время, как Он достиг этого состояния более чем за 20 лет до своего развоплощения»[1618].
Вряд ли какой-нибудь буддист узнает свою веру и в таком, например, рериховском суждении: «Нирвана только ступень космических, нескончаемых периодов» (Беспредельность, 28). Это уже полный антибуддизм. В буддизме нирвана — это как раз окончательное избавление от всякого становления, от всяких перемен, от любого восхождения или нисхождения. Это именно окончательность, а не переменка…
«Сейчас еще ярче вижу все искажение Великого Учения Благословенного [Будды]. Устрашающая танха (жажда жизни), или стимул бытия, причиняющий столько хлопот современным изуверам, встает передо мною как величайший космический принцип, как величайшее Космическое Таинство! И Благословенный, этот огненный Дух, неустанно указывавший на вечно мчащийся поток наших жизней, этим самым утверждал космичность и, следовательно, беспредельность того, что так стремятся уничтожить в себе его последователи! Огненный Дух мог лишь уничтожать малые границы, расширяя их в Беспредельность, и Нирвана есть те Врата, которые вводят нас в ритм высшего, огненного, вечно расширяющегося потока Бытия беспредельного! Истинно, благословенна жажда Бытия, указующая нам путь в Беспредельность! Что сделали из этого величайшего, наипризывнейшего, наирадостнейшего Учения нищие сердцем и мыслью! Учение Будды — это один раздирающий призыв к осознанию Единого великого творчества Бытия Беспредельного. Что скажут на такой гимн стимулу к бытию?»[1619].
А что можно сказать об отвержении краеугольного камня буддизма? Вся его философия зиждется на интепретации «жажды жизни» как источника страданий. «Вот, о монахи, вторая истина об источнике страдания: это — жажда бытия, ведущая от рождения к рождению…. Третья истина о прекращении страдания: это уничтожение жажды путем полного подавления желания»[1620]. Тот, кто воспевает «гимн» этой «жажде бытия» может быть кем угодно — но не буддистом.
С известными оговорками можно согласиться с Л. В. Фесенковой, когда она пишет, что «представления теософии и Живой Этики построены на полном принятии мира и позитивном отношении к его благам. Иными словами, эмоциональная доминанта европейских сторонников мистики и оккультизма диаметрально противоположна как мироощущению древнего буддизма, так и его представлениям об отношении человека и мира. Так сама теософская доктрина кардинально изменяет содержание центральных принципов буддизма… Теософия использует понятия этой религии для построения своей системы представлений, вкладывая в эти понятия собственное содержание. Поэтому говорить о едином ядре теософии и буддизма не представляется возможным. Оно отсутствует»[295]. «Дочь Будды» даже признается в своем непонимании собственно буддистской философии («Вся позднейшая метафизика буддизма мне ничего не говорит»[1621]).
