Посвящается инженерам-учителям, которым страна не позволила передать им, своим внукам и детям секреты своего мастерства. Вместо того послала учить других, не своих, чернокожих, желтолицых, не пьющих, кто потом с благодарностью кушал свой хлеб, густо намазанный маслом всех наших побед.
Начало
— В очередь! Встаньте в очередь! — Возмущаясь, выталкивала группа Итальянцев из очереди на пограничный контроль, нашу, русскую, наглую пару, которая пыталась пробиться.
— Наверняка челноки. — Сказал, стоящий рядом с нами в той же очереди, мужчина.
— Как не стыдно! Вот так всегда! Все люди, как люди, а нам обязательно надо встрять и пролезть! Стыдно ведь! Перед иностранцами стыдно. — Сказала громко пожилая женщина рядом.
Я тогда еще подумал. А ведь верно все. Это они иностранцы, с возмущением так сражаются за справедливость, а мы только стоим, смотрим и в лучшем случае возмущаемся. Нет? Не возмущаемся, привыкли? Привыкли, что нас всегда гнобят, уничижают, роняют в глазах наших жен и детей! А может быть, уже хватит? Может уже пора встать вместе с ними, плечом к плечу и дать им всем отпор, этим наглецам и хамам!
А пока мы группа из пяти человек летим к месту нашей будущей работы во Вьетнам. Нам предстоит проделать большую работу и, может быть, совместное предприятие развернуть. По крайней мере, мне тогда так говорили. К тому же, я все проделал для этого. И состав оборудования и возможности авиабазы, где нам предстояло работать, все уже изучил и знал. Так, как пока мы работали в Камбодже, меня сюда направили в командировку с этой целью. Потому я все неделю здесь, как Папа Карла. Замучил и себя и вьетнамцев, все выяснял, требовал справки, сведения и нужные мне материалы. Но, от куда же, мне было знать, что у них так нельзя. Нельзя целый день и все восемь часов непрерывно трудиться. Вот же я олух!
Потом, на второй день, главный технолог завода, майор Тканьг взмолился. Упросил меня дать ему поблажку и отпустить его по делам.
А тут еще нелепый вирус желудочный прицепился. Температура под сорок и все время боль в желудке. Поначалу я все крепился, а потом пожаловался господину Ан, Главному инженеру завода и он тут же меня подлечил. И еще поругал.
Ведь дело могло закончиться для меня очень плачевно, а я, по не опытности и не знал. Меня подняли таблетки американские, какой-то неведомой мне лаборатории. И за это я благодарен был господину Ан.
Завершал свою быстротечную командировку вместе с ним, в ресторане. У них так делают, ресторан над прудом, озерцом. Он, на правах хозяина, как знаток, все заказал и провел меня в маленький и уютный домик над водой. Как только присели, так сразу же к нам подсели две очень милые девицы. И мы стали вместе пировать. Причем, Ан, так разошелся, что меня, совсем не стеснялся и все лез к своей соседке между ног. А мне все время говорил.
— Ну, Жора! Давай, слушай! Я за все заплатил! Давай, давай!
А что, давай? Это он пусть дает, а я так не мог. И потом. Он навозится с ней и опять, говорит.
— Хочу выпить! Жора, давай!
Но по их умудренному этикету все не так. Во-первых, ты сидишь, а тебя эта девочка-женщина кормит, как маленького. Выбирает кусочки и кладет тебе их палочками прямо в рот. А так же, за здоровье твоего соседа пьет. И когда так с его стороны поступает девица, то и ты обязан с ней пить. Другими словами. Мы уже изрядно набрались. Ан, куда-то к ней, своей соседке полез, и я его почти не вижу, лишь только его лысеющую голову. Сам я пытаюсь говорить по-английски, и что-то рассказываю своей соседке. Но изредка вижу, как она украдкой, вздыхает горько, ей ведь обидно, что я не так с ней, как господин Ан. Но потом вижу, что она на часы и вдруг настроение ее улучшается. Ан наконец-то выбирается из-под одежды своей примадонны, и вот мы пьем, уже на посошок. Потому, что все у них по часам расписано. И девочки тоже, они работают, после института и только, до двадцати двух. Я почему-то это сейчас вспомнил. Когда мы с Лешкой идем на посадку, что бы вернуться туда, где я знакомился и гулял с господином Ан.
И вот еще, про Лешку. Он все делает сам. И самое главное, умеет так здорово все пошить. И платье жене и одежду всю делает иную своим детям и себе. И все сам. Поэтому, когда стали выяснять, то я его не задумываясь, беру.
На посадке ему говорю, что бы он, не садился далеко. Потому, что там те сидят, кто потом будет курить. Но это только так поначалу. А вот если ты будешь лететь назад, то уж точно туда ни шагу. Потому, как только самолет на взлет, то сзади уже компания квасит во всю и скоро не то, что курят, а и колготки трещат!
А пока мы прилетаем в Дели и я ему говорю.
— Ты, как только шагнешь из самолета, то крепко за поручень держись. Потому, что с непривычки могут ноги тебя подвести.
— Это еще почему?
— Да, потому, Леня, что ты хоть и выйдешь на улицу, а попадешь в парилку. В самую настоящую. Слышишь, что объявили, сегодня было в тени сорок пять, а сейчас в аэропорту три часа ночи, а температура сорок. А сорок, это же парилка!
