– К речке приходи, – сказал он, опуская руку. – Под утес, знаешь?
Она кивнула – конечно, знаю, – и спросила:
– Как стемнеет?
– Зачем – как стемнеет? – улыбнулся он. – Выходной же завтра, работы нет. Погуляем, окрестностями полюбуемся. Я и природы вашей толком не видал еще. То снег лежал, то времени не было. А красивая, говорят. Покажешь?
Нора опять кивнула. Надо же, она и не думала, что его может интересовать природа. Не такой он человек. Хотя – разве она знает, какой он человек? Загадка он для нее, был и, несмотря ни на что, остается.
Река Каменка, по которой назвали поселок, текла неблизко. Надо было, выйдя за околицу, пройти через поле, потом через распадок, потом через лес.
Когда Нора вышла к реке, Петр Васильевич был уже на месте – сидел на большом валуне под утесом и смотрел, как белым ключом кипит у его ног шальная весенняя вода.
– Опоздала я, простите! – запыхавшись, проговорила Нора.
Она не могла называть его на «ты». «Разве я тебе чужой?» – спросил он однажды, и она чуть не ответила «да». Он в самом деле был ей чужой, хотя она знала его всем телом и все его тело знала. Он был ей тайна за семью печатями.
К «выканью» ее он привык и больше про это не спрашивал.
– За что – простите? – усмехнулся Петр Васильевич. – Ты же не полковник, девушка молодая, не грех и опоздать. Эх, люблюха! В городах такие, как ты, разве так живут?
– А почему вы меня люблюхой зовете? – спросила Нора.
Она давно собиралась об этом спросить и вот сейчас вдруг вспомнила.
– Так ведь любишь ты меня, – пожал он плечами. – Или нет?
Нора поспешно кивнула. Не объяснять же ему!.. Тут и сама не разберешься, что у тебя там внутри к чему, куда уж мужчине растолковать.
– А как в городах такие, как я, живут? – спросила она, присаживаясь на другой валун, гораздо поменьше. – Какое отличие?
Этот валун лежал рядом с тем, на котором сидел Петр Васильевич, и получилось, что Нора села у его ног.
– Что комфортабельнее – газ, центральное отопление, вода горячая, прачечные всякие, химчистки – это одно. Но не только.
– А что еще?
Она смотрела на него снизу вверх с жадным интересом. Он ведь столько всего на свете видел! Даже в Африке бывал, когда срочную служил на флоте. А ей навряд ли доведется увидеть что-нибудь, кроме вот этих лесных окрестностей, в которые ее неизвестно откуда забросила судьба.
– В городах люди себе цену знают, – ответил Петр Васильевич. – Высоко себя держат. Особенно такие, как ты.
– Как я?.. – задумчиво проговорила Нора. – Да разве во мне что особенное?
– Так ведь красивая ты, – спокойно, как об очевидном, сказал он. – Будто ножницами тебя вырезали. В Сочи на набережной умельцы сидят – за пять минут кого хочешь из черной бумаги вырезают. Портрет-силуэт. Похоже получается, только тоненько очень. Так-то, в жизни, человек погрубее. Ну а ты и в жизни из тонкого материала сделана.
– Вы скажете!..
Нора даже покраснела от смущения. Он редко говорил что-нибудь о ней, за три месяца, что они любились, во второй раз всего, но уж когда говорил, то вот такое – необычное.
– Что есть, то и говорю. К тому же не стерва ты, тоже плюс. Ваша сестра, знаешь ли… Ты книжку про Манон Леско читала?
Про Манон Леско Нора не читала. С книгами у нее вообще отношения не складывались. У тети Вали ни одной книги не было, поэтому почитать их, когда была маленькая, Норе не пришлось. Когда немного подросла, то книги, конечно, можно было взять в библиотеке. Но днем читать их все равно было некогда: при вечно пьяной тете Вале приходилось раздобывать, что поесть, что надеть, чем комнату протопить – помогать себе вырасти, а ей от пьянки не помереть. Вечерами же тетя Валя свет не зажигала – считала, что нечего деньги жечь, ночью спать надо, для делов белый день даден, а книжки и не дело никакое. Так что в детстве книги Нору обошли. А когда повзрослела…
Учительница литературы была на всю школу одна, злая и скучная, и вечно рассказывала про какие-нибудь революционные задачи, даже когда проходили Лермонтова, хотя при нем ведь никакой революции и помину не было. Ее уроки Нора воспринимала как кару небесную, когда же пыталась читать самостоятельно, то все, что написано в книгах, представлялось ей какой-то тусклой пеленой, скрывающей настоящую жизнь. Она не умела пробиться сквозь эту пелену, и смысл книг оставался для нее темен.
Да и времени у нее на книги было не так уж много: в школе каждый день дым коромыслом, и так-то не наубираешься, да еще то директор, то завуч, то завхоз норовят какое-нибудь отдельное поручение дать, и ведь не откажешь… К вечеру Нора, бывало, без сил валилась у себя во флигеле на кровать – не до книжек.
– Была такая дамочка, – бросив на Норино смущенное лицо догадливый взгляд, сказал Петр Васильевич. – Во Франции в старину жила. Всем стервам была стерва! Мужиками вертела как хотела. Я, как на баб смотрю, так в каждой кусочек Манон Леско этой вижу. Кроме тебя…
С этими словами он поднялся со своего валуна и за плечи поднял Нору. Она неловко подвернула ногу, но не вскрикнула – что зря кричать? – а поскорее обняла его за шею, и нога выправилась.
