«Да, он старый, но тело у него по-прежнему молодое… Какой он гибкий! Как управляется с лошадью! Физически он не уступает Форресту, а то и превосходит его… В нем мускулы и ни капли жира, ничего лишнего… Не как у этого верзилы Джека! А какой он усатенький, — думала Энни, до поздней ночи разглядывая спящего Кавалерию. Девушка однажды проследила за ним и видела, как он купался в реке: — волосатый, словно оборотень… Да, он отлично сложен и к тому же бывший военный! Что, в конце концов, может быть мужественней, чем профессия военного? Тем более не штабного, не как папа: первые погоны, — и сразу генерал! А самого настоящего, с наградами, который потом и кровью уплачивал свой долг родине, а не отсиживался за спинами настоящих мужчин, — был настоящим мужчиной! Как говорила мама: «Прошел сквозь огонь!» На войнах многие люди гибнут, мужчины убивают мужчин, — не ужасно ли это? Ну зачем они воюют?! Разве не лучше любить друг друга и наслаждаться плодами этой любви? Кто их поймет, этих мальчишек: вырастают из игрушек и сами становятся солдатиками, как те, которыми в детстве играли, только вот они не из олова отлиты, а из плоти и крови, и боль как все живое чувствуют! Забывают дурачки, как солдатикам руки и ноги отрывали и головы откусывали, а ведь на настоящих войнах тоже самое творится… Наверное, от того он такой мрачный, такой злой и нелюдимый, что многих убил в свое время и теперь думает об их женах и детях. Наверное, он жалеет о том, что совершил, — наверняка жалеет! Иначе и быть не может, ведь он внутри хороший! Я знаю это… Он заступился за нас тогда, в ущелье, и, уверена, отдаст свою жизнь за то, что считает правильным, — это ли не герой? Не так ли поступают рыцари?.. Какие же у него все-таки сильные руки…»
Энни коротала ночи за размышлениями о том, чего не знала. Ее переполняли чувства к каторжнику, к нему, почти старику. Но даже эта простодушная девушка понимала, что внутреннее порой старит человека куда сильнее, чем внешнее, а ситуация с Кавалерией была именно таковой. Сомнений нет, любовь слепа, все возрасты покорны ей, но иногда разница в возрасте столь велика, а влияние общества так сильно, что одного лишь влечения друг к другу недостаточно для того, чтобы человек сошелся с человеком. Энни требовалось убедить себя в том, что это возможно, поэтому она строила предположения, не зная о каторжнике ровным счетом ничего, кроме того, что видела сама и что рассказал ей о нем Джон, а рассказал он немногое. Она не гадала на будущее, зачем? Ведь она и так знала, что он будет с ней! Как знала раньше то, что с ней будет Форрест, и то, как он с ней будет, и во что она его в итоге превратит… Нет, она гадала на прошлое, Энни гадала на детство Кавалерии, гадала на его шрамы: где получил он их? В каком месте? В каком сражении? Как больно ему было? И как много товарищей он потерял? Наконец, терзают ли его мысли об убитых им или убитых рядом с ним? Для нее это было важнее всего, чтобы он жалел, то есть продолжал чувствовать. Если у человека не осталось чувств к себе подобным, то он и правда пропал — это даже хуже, чем быть обозленным на весь свет.
Впустив Кавалерию в свою душу, Энни и сама постарела: каждое утро, расчесывая волосы у реки и заплетая их в косы, она смотрела на свое отражение в воде и замечала то, чего раньше не было или было, но она в упор этого не видела. Замечала то, что не пристало замечать обеспеченной девушке с хорошим воспитанием в том возрасте, в котором она находилась. Одичавший нарцисс впервые заскучал по родной клумбе.
Эта ослепительная красотка должна была сейчас не иметь отбоя от женихов, принимать их и отсеивать одного за другим, руководствуясь глупыми и смешными критериями отбора, к примеру, косоглазостью или кривоногостью, а вместо этого Энни застряла бог знает где, спит бок о бок с падшими душами, каждая из которых омерзительнее другой.
Сам того не ведая, Кавалерия — стрелок дьявола, как называл его Пит, — подбил ангелу крыло, и тот упал с небес на землю. Вблизи увидел грешников и ужаснулся им. Красивы змеи на картинках, но кто захочет, чтобы одна из этих змей оказалась у него в сапоге? Когда человек от змеиного яда погибает, ему становится плевать на красоту змеиной чешуи. Увы, Энни не была властна над своими чувствами к каторжнику. Словно море захлестывало ее, и она, без корабля или его обломка, чтобы ухватиться за него, плыла из последних сил. Но рано или поздно утопающий сдается, каким бы выносливым он не был, выбивается из сил и отдается высокой волне, она захлестывает его и утаскивает в пучину. Как утопающий тонет в море, так Энни погружалась в это новое для нее влечение. Волнами оно накатывало на нее, и девушка продолжала гадать, забывая о том, что сон — это спасение и исцеление.
