Шумно отдышался, критичным взглядом окинул пилон, хмыкнул, подошел к нему ближе и сбросил на траву рюкзак.
Не Майкл, пришел совсем не Майкл, а она почти обрадовалась, почти поверила… Марика вздохнула.
— Ты не знаешь, как тут все работает? — раздался веселый голос.
— Нет. Я еще не пробовала.
— Думаю, тут должно быть просто…
Он никогда не унывал, этот увалень. Никогда не терял настроя, мотивации, вдохновения. И, похоже, совсем не терзался сомнениями; не то, что она. Наблюдая за появившимся на поляне гостем, Марика откровенно ему завидовала и все никак не могла решить: вовремя он пришел или нет? С одной стороны будет любопытно взглянуть на Пилон в действии, с другой — ей не дали как следует подумать. Хотя, еще будет время.
— Думаю, надо закопать семечку в землю у основания — сверху все равно не положишь, а выемок нет — совать некуда. Лучше поставлю рядом палочку, чтобы не забыть место, куда закапывал. А то вдруг не сработает.
Рон принялся деловито кружить по поляне в поисках маячка-индикатора, изредка поглядывая на Марику.
— Слушай, а что ты будешь делать со своим зверем? Заберешь или оставишь?
Он, конечно, имел в виду лежащего у ее ног Арви.
— Не знаю пока, — ответила она честно и вздохнула: сама не первый час терзалась этим вопросом. Если забрать, не зачахнет ли в бетонной клетке? Где ему гулять? Что делать? Ведь привык к просторам. Но и к ней привык тоже…
Не отягощенный размышлениями кот, греясь на солнце, изредка подергивал длинным ухом.
— Я бы забрал, хороший…
Марика, совсем как когда-то, напряглась: почему люди так любят давать советы? Особенно когда их не просят.
Рон тем временем отыскал палочку, вернулся к Пилону и принялся сосредоточенно зарывать семечку в землю; от сваи доносились напряженное дыхание и звук отлетающих в сторону комьев земли.
— Смотри, чужую не задень, а то восстанут духи потревоженных желаний и придут за собой, — зачем-то съязвила она.
— Тьфу, дура. Что попало говоришь.
— Так там, должно быть, их уже сотни или тысячи зарыты, места живого нет.
— Тут все волшебное, поди, пропадает сразу же, как присыпается землей.
— Все равно не рой слишком широко и глубоко…
— Да не рою я!
Он, оказывается, тоже нервничал, почему-то она заметила это только теперь, и их призванный скрыть волнение диалог, может, и продолжался бы, если бы в воздухе, прямо перед лицом поднявшегося с коленей Рона, не высветились яркие желтые буквы.
«Озвучьте ваше желание».
— Хорошо хоть не «изъявите последнюю волю», — хохотнул он и испуганно отступил назад. А после замолчал, стал непривычно серьезным, нахмуренным и сосредоточенным: думал над формулировкой. Через несколько секунд, стряхнув оцепенение, четко и медленно («Будто пытаясь достучаться до отсталого дебила или инвалида», — подумала Марика) произнес:
— Хочу, чтобы Люси Картер, та Люси Картер, что работает официанткой в кафе «У Моррила», меня полюбила. Сильно и навсегда.
«Не принято, — тут же вспыхнуло в воздухе, — желание может касаться только просящего. Переозвучьте».
— Почему так? — Рон жалобно посмотрел на Марику; по его вискам тек пот. — Не приняли, представляешь?
— Представляю. — Она даже не удивилась; ее пальцы нервно выдергивали одну травинку за другой. — Ты что, не читал контракт, когда подписывал? Просить можно только для себя, но не для или за другого.
Он обиженно хлопал ресницами — видимо не читал, и долго вынашивал в себе именно эту фразу. Глядя на застывший в глазах немой вопрос, Марика терпеливо пояснила:
— Мы не можем просить за других, потому что тем самым влияем на их решения. Решения, которых они, возможно, никогда не приняли бы без нашего участия. Мы меняем их жизнь, а этого нельзя делать. Даже если ты желаешь им добра, счастья или просишь здоровья. Нельзя, понимаешь? Каждый должен сам…
— А-а-а… — Рот Рона наконец захлопнулся. Через мгновение потемневшее лицо просветлело, налилось знакомым розовым цветом. — Тогда попрошу, как хотел вначале.
И он повернулся к плавающим буквам.
— Тогда хочу стать худым. Нет, — тут же спешно поправился, — не стать худым, а хочу находиться в нормальном для себя весе и оставаться в нем, несмотря на принимаемую мной пищу.
«Принято».
Столб коротко вспыхнул белым, и буквы погасли.
— Ну, вот и все.
Над поляной повисла минута тишины.
Какое-то время они смотрели друг на друга, не произнося ни слова, затем Марика повторила эхом:
— Да, вот и все.
— Видишь, как быстро все оказалось. Дольше шел.
— Да, я тоже.
Она не стала добавлять, что он уже похудел. Что уже находится в почти нормальной (хорошо, пусть чуть полноватой, но уже не жирной) форме. Рон давно не видел собственного отражения в зеркале, не видел, как изменился. Может, в этом тоже был тайный смысл? Путники не замечают, как меняются к концу похода, а просят все того же. Потому что не так скоро меняется главное — их мышление. Ему требуется куда больше времени, нежели телу.
— Ладно, я пошел.
И прощались они тоже не впервые; не друзья и не враги, просто попутчики на одном из отрезков жизни. Навсегда ли расходились в стороны теперь?
— Удачи тебе!
