Странно, он всегда был уверен в одном — в том, как все закончится. Неважно, как пройдут их дни, и сколько их будет, но как только к Ани вернется память, состоится неприятный разговор, объяснение, рассказ об истинной сущности Войны и «показ слайдов». А после случайная соседка навсегда покинет его жизнь — как залетевший фантом, как птичка, которая не приносит особенных проблем, но для которой ты открываешь окно и ждешь, пока она вылетит наружу. Потому что человек и птичка — два разных существа, два разных мира, которым не сойтись в одно, как две дороги, которые никогда не пересекутся.
А теперь он сидел и ловил себя на мысли — странной, щекотной (прогнать бы, да не хочется) мысли о том, что не хочет, чтобы Ани уходила. Не вот так… Не на совсем. Ведь так много того, что еще они могли бы исследовать вместе, так много могли бы узнать друг о друге, столько мест посетить, столько интересных дел переделать. Ведь, если он прав, Ани — другая Ани — настоящая — могла бы найти прелесть в поездках на полигон, чтобы вместе тестировать новое оружие. Ее, возможно, увлекли бы сложные боевые практики или тренировочные вылазки для разработки стратегических планов по захвату «вражеских» групп, которые иногда организовывала в целях обучения бойцов Комиссия. Конечно, она не боец, но ей будет интересно, точно будет. Ему почему-то так казалось. Нужно просто объяснить ей про «Войну» — преодолеть разделяющее их препятствие изо лжи, закопать ров раздора, прийти к взаимопониманию — на этот раз настоящему, а не иллюзорному, как сейчас, и тогда все возможно…
Тогда можно двигаться дальше. Не по отдельности — вместе.
Подобные мысли одновременно раздражали, как прилипшая к рукаву ваниль, но вместе с тем издевательски приятно пахли, почти дурманили. Ведь может статься, что ей нравится одеваться в форму, нравится окунаться в околовоенную жизнь, нравится, как и ему, участвовать, планировать, разрабатывать, побеждать… Стрелять, читать журналы об оружии, восхищаться новейшими, разработанными Комиссией, электронными устройствами, пробовать их в действии, думать, куда и как можно применить. Ведь понравились же ей часы?
Нет, неожиданно обрубил себя Дэйн — таких женщин не бывает. Не в этом мире. Куда лучше и безопаснее думать, что Ани, как и большинству особ женского пола, нравятся украшения, безделушки-финтифлюшки, кафешки, подружки, магазины и просмотр передач о модных трендах. Хотя, последнее она сама не так давно отринула…
Мечты, стоит их отпустить на волю, начинают «мечтаться» самостоятельно — стремятся ввысь, сияют и бесконтрольно тянут за собой. Вот и теперь вышло то же самое. Вместо того, чтобы читать отчеты, просматривать статистику потерь и заниматься перепланировками атак, Эльконто сидел и думал о том, что он впервые почувствовал себя в команде. В той команде, в которой до недавнего времени находился один — друзья не в счет. О том, что кресло штурмана в его жизни до сих пор пустовало. Его не смог занять ни Стив — не предназначено оно для мужика, ни Барт, который вообще не был предназначен для кресла. Туда требовался второй пилот — веселый и надежный — человек, которому хотелось доверять и на которого хотелось бы смотреть. Нужный человек. Правильный. Свой.
Человек, который, как думал Дэйн, вообще не существовал в этом мире. Партнер-женщина. Женщина-друг. Женщина-штурман. Пекущая булочки женщина.
Просто женщина.
Стив зарулил в штаб около семи — подошел сзади и тут же взялся за косичку.
— Эй, старина, а ты знаешь, что у тебя в косу вплетен шнурок от ботинка?
— Мда-а?
— Точно. Не поверил бы, если бы сам не увидел…
Доктор, кажется, потерял дар речи, а Эльконто, задумчиво глядя на экран, ответил:
— А я все утро думал, куда он делся? Пришлось найти запасной.
— Слушай, так она переплела тебе ее, пока ты спал?
— Наверное.
— И ты позволил?
— Я же спал.
— Ну, ты даешь. Сначала ты спал, пока она косички плетет, потом будешь спать, когда нежно в щечку поцелует, затем проснешься и обнаружишь, что она уже сверху на тебе сидит.
Дэйн развернулся вместе с креслом и грозно взглянул на доктора.
— А ты что, ревнуешь?
— Я?!
— Ага. Ну, вот еще…
Лагерфельд на мгновение смутился, потоптался на месте, затем аккуратно сменил тему.
— Голова после вчерашнего не болит?
— Ты уже спрашивал с утра.
— И теперь не болит? А то, я смотрю, хорошо вчера повеселились. Так, смотри, и до интрижки недолго, а от интрижки до настоящих крепких чувств. Это ведь не туда клонится?
— Чего ты пристал ко мне, а-а-а?
— Я не пристал — я забочусь. Ты не забыл, что эта дама тебя ненавидит?
— Не забыл. А вот она пока забыла.
— Но вспомнит.
— Вот когда вспомнит, тогда и будем разбираться.
Непривычно раздраженный Дэйн поднялся и вытянул вперед руки, разминая пальцы.
— Ты так и скажи, что завидуешь тому, что Пират тебя расчесывать не умеет.
— Уже умеет. Когтями.
— Твою волосатую грудь?
— Яйца, блин… Снова отшучиваешься?
— Ты же знаешь, у меня есть два состояния: я или отшучиваюсь, или сворачиваю шею.
Стив задумчиво посмотрел на друга, затем хмыкнул.
— Тогда лучше отшучивайся. И давай уже закругляйся, пора в бар.
