Пока седовласый ходил за папкой, он быстро и умело протер рукой в перчатке ручку на входной двери – видимо, чтобы уничтожить отпечатки пальцев. Затем огляделся и проговорил непонятно к кому обращаясь своим тихим трескучим голосом:
– Вовремя оплачивайте счета за потребление электроэнергии, граждане.
Мария Семеновна подняла жалюзи и открыла окно, чтобы в ее кабинете стало так же солнечно, шумно и тепло, как во дворе. Она немного постояла у окна, глядя, как на детской площадке – там, внизу – возятся воспитанники младшего отделения. Анечка Петрова, взлетая на качелях, первой увидела ее.
– Мама! Мама! – закричала Анечка, показывая пальцем.
Те, кто возились в песочнице, подняли головы.
– Мама! – запищали и они.
Валерик Романов, с игрушечным автоматом в руках подкрадывающийся к своему брату Ромке, выскочил из-за горки и замахал Марии Семеновне – чем себя полностью демаскировал. Ромка, не отказав себе в удовольствии сунуть пригоршню песка Валерику за шиворот (это, очевидно, означало, что Валерик «убит»), тоже – предварительно отбежав, впрочем, на безопасное расстояние – запрыгал и завопил:
– Мама! Мама!
Немолодая воспитательница младшего отделения, клевавшая носом на скамейке, заслышав шум, встрепенулась, хлопнула себя по коленям и принялась озираться, шаря руками рядом с собой, заглядывая под скамейку… Клубок шерстяных ниток она обнаружила почти сразу – им играли в футбол на краю площадки стайка малолетних спортсменов. Воспитательница резво заковыляла к ним, сделав по дороге вынужденную остановку, чтобы отнять у девочек недовязанный шарф, который использовался в качестве скакалки. А вот спицы она в тот день так и не обнаружила: их надежно припрятал в ближайших кустах Валерик Романов, чтобы потом всласть пофехтовать с братом.
Мария Семеновна, улыбаясь, помахала рукой малышам, чуть нахмурилась по адресу воспитательницы, и отошла от окна.
Младшие воспитанники – почти все, за исключением, разве что, новичков – обращались к ней: «мама». И старшие так же называли Марию Семеновну, но между собой. И говоря на встречах выпускников, что это «мама», звучащее из уст детей (лишь по рассказам и телефильмам имеющих представление о
Мария Семеновна вернулась за свой стол и, стерев улыбку с лица, серьезно и твердо взглянула на того, кто сидел напротив нее.
– Нет, Олег, – сказала она, продолжая прерванный разговор. – Здесь ты не прав. Молодой еще – потому и не прав.
– Не разумею… То есть… не понимаю, при чем здесь мои года, Мария Семеновна? – ответил на это Олег. – Вина не должна оставаться без кары, ибо иначе она перестает быть виной. Суть кары по закону – в поучительстве прочим. Если урожденный дворянин, человек, долженствующий стать элитой общества, презирает закон, какое поученье следует всему обществу? – в спокойном тоне речи Трегрея явно поблескивали стальные нити назидательности, и смотрел он директору в глаза безо всякой робости и стеснения. Будто равный равному.
Марии Семеновне в который уже раз очень захотелось одернуть воспитанника. Почему манера речи этого Трегрея так раздражает? Он ведь не хамит, не хитрит, не пытается оскорбить… Она улыбнулась – немного через силу.
– Боже ж ты мой, Олег, Олег… Где ты такого нахватался-то только? Ты пойми меня: да, с Бирюковой… с Настей случилось несчастье. Которое… – он подняла вверх указательный палец, – является, кстати, следствием ее поведения.
Она встала из-за стола, прошлась по кабинету: немолодая и полная, она двигалась, тем не менее, упруго и быстро.
– Бирюкова и еще две воспитанницы после отбоя, тайно, безо всякого разрешения… уж не говоря об увольнительной, – заново начала Мария Семеновна официальным тоном и тут же с него сбилась, – покинули территорию детского дома… Проще сказать: сбежали. Потанцевать девочкам захотелось в клубе. Как их еще туда пустили – им всем троим по пятнадцать лет! И мало того, надрызгались еще в этом чертовом клубе, как… хрюшки. До такой степени надрызгались, что друг друга потеряли. Эти две… любительницы попрыгать и поскакать добрались к утру домой, а Бирюкова… – Мария Семеновна вздохнула. – О том, что Бирюкова самым прямым и непосредственным образом виновата в случившемся, мы повторять не будем, ведь так? Идем дальше…
Олег ждал, когда она закончит мысль. Потирал переносицу, на которой слабо желтел уже рассасывающийся кровоподтек.
