XIV век: жесточайшие многолетние войны Тохтамыша и Тамерлана, в водовороте которых оказывается плененный татаро-монголами еще ребенком русский. XX век: один день из жизни советской семьи в 1982-м году. XXI век: трагичный поход новичков-альпинистов на Эльбрус в 2012-м… Эти истории, казалось бы, поначалу никак не связанные друг с другом, к концу повествования вдруг образуют гармоничную мозаику, а ошеломляющий финал и вовсе собирает их воедино.В лучших традициях Йена Пирса и Дэвида Митчелла.
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Автор выражает огромную благодарность декану исторического факультета НИУ «БелГУ», кандидату исторических наук Андрею Игоревичу Папкову за меткие своевременные замечания, позволившие избежать многих ошибок.
Олежка пробудился от боли – то ли ворочался во сне, то ли привиделось что страшное – ударил кулаком левой руки в стену. Застонал, замычал, разлепил глаза, ничего не соображая во тьме кромешной, выпрямился на покрытом соломой и застланном рядниной топчане, откинул овчинную оболочину, покачал из стороны в сторону дремотной головой, потер пальцы – не шибко и стукнулся.
От печи несло хлебным духом – видно, взошли саженые с ночи ржаные хлеба. В углу тихо скреблась мышь. Поднялся, ощупью прокрался к столу, повел ладонью над столешницей, звякнула крышка кувшина с квасом. Крышкой с вечера маманя накрыла – значит, мошкара не налетела, можно пить. Сделал несколько жадных глотков, утерся рукавом рубахи, шагнул влево, толкнул дверь и побежал до ветру.
Только-только занималась утренняя заря, начинала гасить звезды, скоро и петух запоет, а мамка пойдет доить корову и кормить поросят – надо торопиться. Где-то за два-три дома скрипнул колодезный журавль, стукнуло кленовое ведро. Взоржал конь, лениво мыкнула в хлеву корова.
Завязав порты, подошел к медному кованому рукомою, наклонился над лоханью, подставил голову под ледяную воду, чуть не вскрикнул – сон как рукой сняло – и вытерся тут же висевшим на спице посконным рушником. На ярко-зеленой весенней траве у плетня блестел иней. Ртом выдохнешь – видишь пар. Вышел за ворота и вприпрыжку побежал вдоль защитной стены из толстенных заостренных кверху бревен.
Когда местный воевода Андрей Клобук только начал обучать мальчишку ратной науке, отец Олегу уши драл каждый день, а однажды, браги опившись, высек до мяса. Не дело потомственному плотнику-древоделе топор на саблю менять! Но батяня к сей сыновней страсти сам причастен: воевода, даром что служил нижегородскому князю Димитрию Константиновичу, ходил позапрошлым летом с месковлянами на Мамая. Там в сече жестокой лишился вместе с разбитым щитом кисти левой руки. Сказывал, что если б не горели рядом телеги бесерменские, и не догадался он сунуть раненую руку в огонь, истек бы кровью. Со временем привык пятью пальцами обходиться вместо десяти, да одна беда – щит не удержишь. Так батя что удумал: из сыромятной кожи сшил маленький мешок, намертво примостил его к основе и еще два махоньких ремня добавил. Всовываешь через два широких ремня в мешок культю, затягиваешь узкими – считай, щит сам к руке прирос. А чтоб еще вернее стало, мастеровой сочинил завязь вокруг груди и плеч княжеского кметя. Один крючок на узком, но прочном ремешке крепится к сей перевязи, другой – к основе. Перед боем, когда надо быть во всеоружии, но врага еще не видно, можно руку опустить, щит на ремнях сам висит.
Ох, и возлюбил Андрюха после этого и плотника, и его отрока! Пусть по летам воевода и считался молодым, но как взглянет пронзительными синими очами, как в гневе запустит в белые густые власы огромную длань – казалось, что в ней и железо таяло – так можно и бежать во всю прыть, не оглядываясь, ибо после головы клал он эту длань, по обыкновению, на крыж сабли. А с ней воевода, казалось, ни днем, ни ночью не расставался.
Олежка раньше никогда не видел живого героя. Батяня любил сказки баять, особливо по вечерам опосля забродившего квасу – и про древнего македонского царя, победившего языки и страны, и про Аннибала, прошедшего по горам с заоблачными вершинами и обрушившегося на Рим, и про варяжского князя Олега, прибившего щит к воротам Царьграда – в честь него и дал новорожденному имя. Но чтоб так, лицом к лицу – да он об этом и мечтать не мог!
