Усама полностью

В него стреляли. И, по-видимому, выстрел был просто предупредительным, но за ним следили (ему пришлось исходить из того, что – следили, кто бы то ни был и что бы ни ставилось целью), и, как ему представлялось, рано или поздно ему придется выяснить это. Меж тем мальчишка вполне беззаботно шагал себе, безымянный, маленький смуглокожий мальчик свернул с проспекта Омана, направляясь на север, Джо – следом. Дорога становилась все уже и тише, и Джо, поглядывая на отражения в витринах магазинов, по-прежнему не замечал ничего и никого у себя за спиной. День был жаркий. Сигарета обожгла ему пальцы, и он бросил ее, а теперь он еще и пóтом исходил, а мальчишка по-прежнему шагал впереди с почтой, предназначавшейся кому-то другому, пока, наконец, не перешел через дорогу и не скрылся в зеленом, заросшем травой пространстве. Джо приостановился: то были зады парка Монсо.

Он колебался, прежде чем войти, и сам не понимал почему. Прежде он здесь никогда не бывал, и все же чувство было такое, что – бывал. Осведомленность памяти больше, чем сама память, донимала его. Парк этот он знал, не совсем понимая, откуда и почему он знает его.

Он прошел по трехрядному проспекту Рюидаэль – и в Монсо.

То была небольшая зеленая площадка, замкнутый пузыречек внутри мира – и тем не менее врозь с собственно городом. На стоявшей в траве скамейке сидел пожилой мужчина и неспешно ел бутерброд. Казалось, он был целиком поглощен трудоемким процессом поедания. Он подносил хлеб ко рту, откусывал от него так, чтобы с обеих сторон поедалось поровну, потом опять опускал хлеб на не очень-то белую салфетку, разложенную у него на коленях, и жевал. Жевал с громадной сосредоточенностью, в действие были приведены все зубы, руки же в это время удерживали частично съеденный бутерброд над коленями, а глаза взирали в пространство, седые кустистые брови двигались вверх и вниз в ритм жеванию. Наконец мужчина проглатывал, выжидал, позволяя пище пройти какую-то часть пути, прежде чем вновь поднять бутерброд ко рту и повторить процесс.

Джо продолжал следовать за мальчишкой, но больше – глазами. Мальчишка точно бывал здесь. Точно находил свой путь в тиши. Джо жалел, что и он так не может. По всему парку торчали какие-то странные сооружения. Китайская крепость. Голландская ветряная мельница. Коринфские колонны. И перед Джо, который вослед мальчишке продвигался вперед, раскрывался целый мир… ага, вот… миниатюрная, из кирпичей египетская пирамида угнездилась под деревьями.

Назывались они словом «fabriques». Штуки эти, эти сооружения, возведенные в Монсо в миниатюре, создавались для того, чтобы напоминать о подлинных, зато сами подлинными не были. Архитектурные подделки, они создавали надуманный постановочный пейзаж, они были ложью, возведенной во имя искусства, но реальными они не были, рассуждал Джо. Они не были настоящими. Парк был вымышленным пространством среди большого города. За его пределами здания возводились благодаря силам коммерции, человеческой потребности в месте обитания – благодаря двуединым силам алчности и нужды. И в этих зданиях была своя цель: внутри них люди жили, внутри них работали, спали и ели, совокуплялись и умирали внутри них, они делали большой город, жизненное пространство людей, реальным и значимым, как раз таким, каким парк не был. Он остановился и вглядывался через траву на пятнистой серо-белой пирамиде, увидел, как мальчишка обошел ее, и когда вышел с другой стороны, то коричневой сумки на нем уже не было. Джо почти не сдержал улыбки. Стоя неподвижно в траве, он следил за продвижением мальчишки и вслушивался в тишину. Рука об руку вышагивала пара, рядом девочка в летнем платье, хотя лето еще и не наступило, и, когда она на мгновение повернула голову, Джо вспомнил о своей клиентке, нанявшей его женщине, и ощутил что-то, чего никак не мог выразить словами, но что саднило болью, и он отвернулся от пары.

Статуи беспорядочно изобиловали в небольшом парке. Фигуры недвижимых, молчаливых мужчин, застывших в той или иной позе, устремляли взоры вдаль, а ведь эти мужчины некогда двигались, любили, смеялись: Шопен с недвижимыми пальцами, под какими умерла музыка, Мопассан, чьи застывшие пальцы не могли больше писать, но, разумеется, и они не были настоящими, они представляли собой копии людей, сочинявших музыку и прозу, только не настоящие: они тоже были fabriques.