— И ты тоже, Гретхен, — продолжал Самуил, — ты будешь наказана, и надо сделать так, чтобы твое наказание послужило разительным примером. Я объявляю тебе, что не пройдет недели, как ты отдашься.
— Ты лжешь! — вскричала Гретхен.
— Я, кажется, уже сказал вам, что никогда не лгу, — ответил Самуил без малейшего волнения.
— Гретхен, — сказала Христина, — тебе нельзя оставаться одной в своем домике. Ты приходи ночевать в замок.
— О, — сказал Самуил, пожимая плечами, — замок для меня недоступен, что и говорить. Как я вижу, вы все еще продолжаете думать, что я пущу в ход насилие. Но говорю вам еще раз, мне нет надобности прибегать к таким средствам. Только такие меланхолики, как Юлиус, прибегают к красоте, нежности, вообще к таким средствам победы, которые им доставляет случай. Мне же вполне позволительно пользоваться моими знаниями и вообще средствами, которые я приобрел упорным трудом. Гретхен, например, останется совершенно свободной. Но я буду иметь право воспользоваться разными ее склонностями и инстинктами, которые и станут моими пособниками. Я имею полное право разбудить в ее душе дремлющую любовь, разжечь ее желания, поднять в ее прекрасной дикой цыганской крови все необузданные страсти сильной и здоровой девушки.
— Ты оскорбляешь память моей матери, гнусный человек! — вскричала Гретхен.
В это время она держала в руках ветку, которой кормила козу. Придя в страшное раздражение, она взмахнула этой веткой и изо всех сил хлестнула ею Самуила по лицу. Он побледнел, и его губы свело от бешенства. Но он сдержался.
— Послушай, Гретхен, — сказал он спокойно, — ты опять разбудила ребенка.
В самом деле, ребенок проснулся и плакал.
— А знаете ли вы, — сказала в свою очередь Христина, — знаете ли, о чем он кричит в своей невинности и слабости? Он кричит о том, что мужчина, оскорбляющий двух женщин, негодяй!
На этот раз Самуилу не пришлось даже подавлять в себе того волнения, которое в нем вызвала выходка Гретхен. Он остался совершенно бесстрастен, только его спокойствие очень походило на то, с каким он встретил оскорбление, нанесенное ему Дормагеном.
— Хорошо, — сказал он. — Вы оскорбляете меня тем, что для вас обеих всего дороже и всего священнее. Ты, Гретхен, своими цветами, вы, сударыня, своим ребенком. Как вы неблагоразумны! Через эти же самые средства вас постигнет горе. Я так ясно вижу будущее, я так заранее уверен в том, что буду отомщен, что не могу даже на вас сердиться. Я жалею вас. До скорого свидания.
Он сделал рукой движение не то прощания, не то угрозы и быстро удалился.
Христина несколько минут оставалась в задумчивости. Потом, передав Вильгельма на руки Гретхен, она сказала ей:
— Отнеси его в колыбель.
Затем, с видом человека, принявшего твердое решение, она быстро направилась к замку, подошла к двери кабинета Юлиуса и постучалась.
— Кто там? — спросил Юлиус. Христина ответила.
— Сейчас, — сказал Юлиус.
Христине показалось, что у него кто-то был. Спустя минуту он открыл дверь. Христина в смущении отступила назад. В комнате был Самуил.
Он поклонился Христине с изумленным хладнокровием.
— Как вы себя чувствуете, сударыня, после треволнений той ночи? — спросил он ее. — О Вильгельме я вас не спрашиваю, Юлиус уже сказал мне, что он чувствует себя превосходно со своей кормилицей козой.
Христина старалась овладеть собой.
— Ты, кажется, удивлена, найдя здесь Самуила, — сказал Юлиус. — Я прошу у тебя прощения за него и за себя и умоляю тебя ничего не говорить моему отцу о присутствии здесь моего контрабандного друга. Строго говоря, я сдержал обещание, потому что не приглашал Самуила. Я его… как бы это выразиться?… просто встретил. И признаюсь тебе откровенно, я не мог принести в жертву воображаемым предубеждениям действительной дружбы. Мой отец уверен, что Самуил погубит его сына. Я знаю только, что Самуил спас моего.
Тем временем Христина уже успела овладеть собою. К ней вернулись и решительность, и мужество.
— Я буду вечно благодарна г-ну Гельбу за врачебную услугу, которую он нам оказал, — проговорила она. — Но, не нанося ущерба нашей признательности к нему, я думаю, Юлиус, что мы обязаны также помнить и о признательности к твоему отцу. Прав или нет г-н Гермелинфельд, но он тревожится. Зачем же мы будем действовать ему наперекор и огорчать его? Если г-н Гельб истинный друг твой, то, мне кажется, он не должен вооружать сына против отца. И если уже говорить все, то надо сказать, что не один только твой отец имеет предубеждение против г-на Гельба. Я женщина прямодушная и храбрая, — прибавила она, смотря Самуилу в лицо, — и я прямо скажу, что думаю. Я разделяю эти предубеждения. Я думаю, что г-н Самуил Гельб является сюда только за тем, чтобы нарушить наше счастье и нашу любовь.
— Христина! — с упреком сказал ей Юлиус. — Вспомни, что Самуил наш гость.
— В самом деле? Он так сказал тебе? — спросила Христина, устремив на него свой чистый и гордый взгляд.
Самуил улыбнулся и обратил эту выходку в любезность, позади которой чувствовалась угроза.
