- Нет, Гретхен, я прекрасно знаю, что ребёнок не его. Ах! Если бы я могла ошибиться! Тогда я обманула бы и других. Но нет! Лгать всю жизнь! Нет, лучше умереть! Гретхен, Вильгельм умер… Юлиус едет… я тут же свалилась… и все эти несчастия ускорили… О! Как я страдаю! Умереть!
Она говорила все это бессвязно, как помешанная, хватая за руки не менее взволнованную Гретхен.
- Что теперь делать? - говорила Гретхен. - Ах! Я побегу сейчас за доктором.
И она сделала шаг к двери. Христина бросилась за ней и схватила её за руку.
- Куда ты, не уходи! Ведь я убежала сюда не для того, чтобы жить, а для того, чтобы умереть, чтобы скрыться в недрах земли, чтобы броситься куда-нибудь в пропасть. Меня мёртвую Юлиус будет любить, уважать и оплакивать. Жизнь! Да на что она мне теперь, эта жизнь? Мне нужно сохранить тайну! Постарайся понять то, о чём я говорю. Я не знаю, что происходит с моим рассудком. Я схожу с ума. Но, ради бога, никому ни слова! Сохрани тайну во что бы то ни стало!
- Сохранить тайну, во что бы то ни стало! - повторяла за ней Гретхен, окончательно теряя голову.
Физическая боль, соединённая с нравственными терзаниями, доконала Христину. Она легла на постель Гретхен. Она пролежала так некоторое время, испытывая невероятные боли и терзаемая галлюцинациями, но с одной неотступной мыслью о том, что она должна скрыть от всех своё несчастье и позор. Она впилась зубами в свой платок, чтоб заглушить крик от боли.
Гретхен, рыдая, суетилась около неё, не будучи в состоянии ей помочь, дрожа от страха и отчаяния.
В минуту передышки Христина позвала её.
- Гретхен, поклянись, что ты исполнишь мою просьбу.
- Клянусь, дорогая госпожа.
- Никому, что бы ни случилось, ни барону, ни моему Юлиусу, ни даже тому чудовищу ты не откроешь моей тайны.
- Никому.
- Если ребёнок родится живым, ты снесёшь его к этому Самуилу, но так, чтобы никто этого не знал, не видел и не подозревал даже.
- Так и следует! - вскричала Гретхен с какой-то угрожающей радостью. - Швырнём обратно демону его отродье.
- Да! Но ведь это всё-таки моё дитя, моё единственное пролепетала Христина, корчась от новой схватки. - Ох, я думаю, несчастное создание умрёт. Господи, пошли и мне тоже смерть! Гретхен, если ребёнок будет мёртвый, ты похорони его, слышишь, сама зарой, ночью, в лесу. Ты клянёшься, что сделаешь это?
- Клянусь!
- И меня тоже схорони, Гретхен. Чтобы никто не знал!… О, мой Юлиус, прости! Я так любила тебя… Умереть, не повидавшись с тобой!… Гретхен, никому ни слова, сохрани тайну во что бы то ни стало!
Тут с ней случился обморок.
- Ни слова никому, да, знаю, слышу, - говорила Гретхен.
- Ни слова никому! Ни под каким видом! Никому ни слова!
На следующий день было празднество и всеобщее ликование в городе Ашафенбург.
Мужчины, женщины, малые дети, до старцев включительно, все высыпали на улицы. Ожидали прибытия Наполеона. Все жаждали увидеть собственными глазами эту историческую личность, занимавшую в то время все умы, каждый хотел воочию убедиться, таков ли он на самом деле, как идёт о нём молва.
Кругом волновалось необъятное море голов.
Новые группы спешили отовсюду. Всё было забыто: торговля, вчерашние хлопоты, начатые дела. Молодые парни, шедшие с молодыми девушками, пользовались удобным случаем, чтобы сорвать мимолётный поцелуй с алых губок, которые за это ничуть не дулись, а старались отплатить во сто крат за такую дерзость.
Только один человек не принимал участия во всеобщей радости, напротив, лицо его было задумчиво и печально.
То был наш приятель Трихтер.
Он двигался, опустив голову и устремив на землю мрачный взгляд. Он был не один. С ним был новый его знакомый, не кто иной, как разъезжающий по Неккару молодой человек.
- Да что такое с вами? - приставал он к Трихтеру.
- Дорогой мой Реймер, - отвечал Трихтер, - я страшно взволнован.
- От вина, что ли? - спросил тот, догадавшись по красному носу о поведении его владельца.
- Фу! - пренебрежительно сказал Трихтер. - На меня вино перестало оказывать влияние лет пятнадцать тому назад. Я не хочу сказать этим, что я совсем не пил сегодня. Наоборот: предвидя, что я буду сильно волноваться, я просто хотел подбодрить себя, я даже пробовал напиться допьяна. Напрасная, смешная попытка! Мне, право, обидно сознаться в этом: я могу заболеть, умереть от вина, утопиться в нём, но увы! Поистине плачевна судьба моя! Я уже не могу опьянеть. Какая слабость!
- А за каким дьяволом вам хотелось так напиться непременно сегодня? - спросил Реймер.
- Потому что я сегодня должен подать прошение Наполеону.
- Какое прошение?
- Прошение, составленное для меня Самуилом. И понимаете, в каком я положении? Мне придётся подойти к этому великому человеку, смотреть на него, отвечать, если он обратится ко мне с вопросом, говорить этому величественному исполину-императору, перед которым смолкает грохот пушек. Так как же тут быть хладнокровным? Я очень взволнован, друг мой. Ах, бывают минуты, когда у меня мурашки пробегают по телу!
