- Тем лучше! - сказал Самуил. - Это придаст мне храбрости.
- Нет, Самуил, вы клевещете на себя, - возразил барон.
- Вы вовсе не так высоко поднимаетесь над угрызением совести и даже просто-напросто над предрассудками. Я дал себе слово, что исчерпаю все средства, чтобы придти к соглашению с вами. Слушайте, Самуил, хотите заключить мир? Я ведь не спорю, я тоже виноват перед вами. Я согласен порвать ваше письмо и забыть ваши слова. Вы самолюбивы и горды. Я богат и достаточно влиятелен для того, чтобы помочь вам достигнуть всяческого успеха в жизни, нисколько не вредя этим будущности Юлиуса. Вы знаете, что у меня есть старший брат, который живёт в Нью-Йорке. Он вёл там торговлю и нажил себе состояние, раза в три или четыре больше, чем моё. Детей у него нет, все его имущество пойдёт Юлиусу. Духовное завещание им уже написано, и его копия у меня в руках. Следовательно, я смело могу располагать моим собственным имуществом. Самуил, дайте мне клятву, что вы отступитесь от своих гнусных замыслов и скажите, чего вы за это требуете?
- Вы предлагаете мне чечевичную похлёбку - сказал Самуил со злобной насмешкой. - Вы дурно избрали время, предлагая мне такую закуску после сытного завтрака пастора Шрейбера. Я не голоден и удерживаю за собой своё первородство.
Через окно столовой до них донеслось ржание коня. Вошла служанка и доложила Самуилу, что лошадь его осёдлана.
- Прощайте, г-н барон, - сказал Самуил. - Для меня дороже свобода, чем ваше богатство. Я никогда не дам повесить себе жёрнов на шею, хотя бы этот жёрнов был из чистого золота. Знайте, что я один из тех гордецов, которые охотно мирятся с коркой хлеба и без всякого смущения носят на своей одежде заплаты.
- Последнее слово, - сказал барон. - Подумайте о том, что все ваши дурные намерения до сих пор обращались против вас же самих. Главное, что побудило меня отдать Христину Юлиусу, было ваше же письмо, в котором вы грозили мне, что отнимете его у меня. Выходит, что вы же сами и женили их. Ваша ненависть сочетала их любовь, ваша угроза привела к их счастью.
- Ну так что же, значит дело ясное. Ведь если так, вам остаётся только желать, чтобы я продолжал их ненавидеть и продолжал им грозить, потому что всё, что я предпринимаю против них, обращается в их пользу. Ваше желание будет исполнено с избытком. Так вот как! Моя ненависть служит им на пользу! Если так, то можете быть спокойны. Я буду неусыпно стараться над их благоденствием. Я представлю вам это доказательство моей преданности, будьте спокойны! Этим путём я выкажу вам свою сыновнюю любовь. Не прощаюсь с вами, милостивый государь. Мы увидимся через год, а, пожалуй, и поскорее.
И, поклонившись барону, Самуил вышел, высоко подняв голову, с угрожающим взглядом.
Барон Гермелинфельд опустил голову.
- Какая дикая борьба! - тихо проговорил он. - Он виновен перед светом, а разве я прав перед ним? Не являемся ли мы по неисповедимым путям провидения тяжким возмездием один для другого.
Спустя тринадцать месяцев после событий, которые нами рассказаны, 16-го июля 1811 года, в одиннадцатом часу утра, почтовая карета выехала из Ландека и покатилась по той самой дороге, на которой за год перед тем Юлиус и Самуил встретили Гретхен.
В этой карете сидело четверо проезжих, даже пятеро, если считать крошечного, двухмесячного беленького и розовенького ребёнка, спавшего на руках своей кормилицы, хорошенькой, свежей крестьянки, одетой в роскошный греческий народный костюм. Трое других проезжих были: очень молодая женщина в трауре, молодой человек и горничная. Позади кареты сидел лакей.
Молодая женщина была Христина, молодой человек - Юлиус, а ребёнок - их первое дитя. Христина носила траур по своему отцу. Пастор Шрейбер за десять месяцев перед тем пошёл в горы напутствовать умирающего в страшную бурю, жестоко простудился и быстро сошёл в могилу. Христина более не нуждалась в нём, и он со спокойной душой благодарил бога, призвавшего его к жене и к старшей дочери. Угасал он тихо, почти весело. После его смерти барон Гермелинфельд взял маленького Лотарио и вверил его воспитание пастору Оттфриду.
Печальная весть о смерти отца прошла чёрной тучей на заре счастья Христины. Случилось так, что известие о смерти отца было получено ею почти в одно время с известием о его болезни, так что она не имела никакой возможности вернуться к нему, чтобы принять его последний вздох. Кроме того, она в это время уже готовилась стать матерью, и Юлиус всё равно не пустил бы её. Трепеща за её здоровье, он даже прервал путешествие и поселился с нею на одном из цветущих островов Архипелага.
Мало- помалу острая печаль утраты сгладилась. Теперь у Христины на всём свете остался один только Юлиус, и она вдвое крепче привязалась к нему. Сожаления об отце мало-помалу уступали надеждам матери. Мать утешала дочь.
