Дошли до мастерской, тоже надо пригибаться, входя.
— В царских палатах двери были низкие, чтоб кланялись, — шутит художник.
Необычайно интересно беседовать с ним, слушать его.
— Скворец… поет-заливается… люблю! — и не гнушается вставлять в свою песню: курица кудахчет, жеребенок ржет, по-собачьи лает, а то, слышь, иволга… Виртуозно!
Огонек (у печки) — это святое дело. Весь город Москва огонька не видит. Все удобства, кроме огонька…
Вот придет зима, упадет снег, будет светло, тогда и работа пойдет… (Он считает, что работает еще мало, непродуктивно, хотя дня не прожил без работы!)
Вспоминая Шурино угощение (одновременно воспоминание о давно минувшем):
— Пироги пекут у нас неудобные для резки, круглые. Пирог должен быть на четыре угла…
Разговор опять переходит на животных. Внучки ходят в конноспортивную секцию, катаются на лошадях. Катя, старшая, пасла стадо, чтоб потом ей дали прокатиться верхом на лошади. Маришка как одержимая, помешана на лошадях. Обе изучают английский язык, Маришка заявляет:
— В английском языке для неодушевленных предметов и животных одно местоимение.
— Как?! — искренне возмущен дед. — Я бы такой язык учить не стал!
Таня — гостю (она улыбчива, в мать, и любит шутку):
— Маришка как-то перевела: Аня видит неодушевленное животное… Теперь мы ее и дразним: неодушевленное животное…
Комаров:
— Слишком большое углубление в науку всегда приводит к таким результатам.
Затаенная тихая грусть звучит в голосе художника, когда он говорит, делясь своими раздумьями:
— Люблю я природу. Особой заслуги в этом нет… Сколько я зайцев перестрелял. А теперь жалко… Теперь не стал бы стрелять. Ну, в то время, знаете, сколько зайцев было! Это очень веселая охота, интересная, подвижная. Когда хорошие гончие, так они погонят, такой гам, гомон в лесу поднимается… А теперь жалко. Теперь не стал бы стрелять…
Его заботит положение с природой и животным миром, сложившееся за последнее время. В словах большая тревога:
— Сейчас все время сожалею: природа уходит, та дикая природа, которую я любил: тишина в лесах, зверь жил, как хотел, охотников было мало, птица почти не пуганая… А сейчас несчастные звери. Как они удерживаются? Каким-то чудом еще живы. Идет неумолимый процесс. И ничего не сделать. Все застраивается; где были дикие леса, города выросли. Пожары в тайге. Зверя остается все меньше и меньше. Неужели ничего нельзя сделать? Такие звери, как рыси, медведи, исчезают и скоро исчезнут совсем. Стараются беречь некоторые энтузиасты; а для большинства безразлично, будут или не будут звери, без них даже спокойнее… И химия. Жестокую службу она сослужила природе. Ведь росли сады, никто их не посыпал, были птицы, и были яблоки… Теперь заговорили о биологической защите. Я считаю: что посыпают, что не посыпают, урожай один и тот же. Возникла привычка — посыпать! Если год яблочный — есть яблоки, девать некуда. А когда их нет, так нет…
И снова:
— К охоте я сейчас отношусь отрицательно. Какая охота, на кого? Изобилия дичи нет. Ну, убьешь, а какая польза? Та же лиса, тот же заяц. Украшение природы. Как бриллиант! У нас тут был лесник, ходил, стрелял дятлов. А дятла убить легче легкого, сидит, доверчивый. Убил бекаса. А к чему он ему, собственно, этот бекас? Я понимаю, когда человек зависел от охоты… Охота — страсть каменного века, когда человек жил охотой. А сейчас надо жить без охоты…
«Когда-то, в молодости, жил волчьей жизнью. То есть тихо, в лесу, кругом лес дремучий, никаких тебе телефонов, телеграфов, телевизоров…» Это также его слова. Не тогда ли зародилась у него любовь к этому прекрасному сильному зверю, так преследуемому человеком, но и по сию пору не сдающему своих позиций в борьбе за существование? Волки часто встречаются на его полотнах. А может быть, это пришло еще раньше, когда мальчик Алеша шел с тетушкой по базарной площади и вдруг до него донесся звериный рев…
— Что я хотел? Чего добивался? Я старался, — говорит он медленно, взвешивая каждое слово, — заразить зрителей… я считаю их своими союзниками, по крайней мере хочу, чтоб они были ими… заразить своей любовью к зверям и птицам нашей родной природы. Это так нужно, так важно!
И как плод долголетних размышлений, важный вывод, который нужно знать всем: «Вечное стремление человека к красоте при соприкосновении с миром живой природы рождает экстаз, который подобно вольтовой дуге, вызывающей молнию, рождает в одаренной душе высшее счастье — счастье художника, творца».
Говорит, а руки все время в движении, непрерывно что-то делают, то возьмут карандаш и чертят на бумаге, то перекладывают нарезанные ватманские листики, как бы подготовляясь к очередной работе, без которой он не представляет жизни.