– Как уговаривались, на базаре слух пустил, будто семь лет русским девкам замуж можно будет выходить только за немцев, – ответствовал Журавлев.
– Сработало?
– Да вроде…
– Ну а ты, Гурьян, что скажешь?
– Велел ты мне, Яков Иваныч, про Сампсона узнать. Так вот, точно не ведаю, но по всему, состоит он в переписке с царем, потому как видел, приносили ему письмо с царской печатью. Опасный он человек для нас.
– Вот что, мужики, – выслушав собравшихся, подытожил Носов, – вчера разговаривал я с Рувимом. Надо постараться еще народ подогреть, чтобы со дня на день непременно учинить смуту.
В тишине ночи послышался шорох. И звук посыпавшегося откуда-то строительного мусора. Люди насторожились.
– Кошка, поди, – удобной догадкой развеял опасения Носов.
Все смолкло. Природа вновь погрузилась в безмолвные раздумья тихой июльской ночи.
Утро застало город в изрядном волнении. Всюду небольшими группками толпился народ. Только и слышалось, что про замужество девиц.
– Говорят, девок семь лет только за немцев выдавать будут!
– Откуда знаешь?
– Царев указ! Сам видел!
– А у меня дочь на выданье. Так лучше уж за своего побыстрее, чем за иноземца.
На Малых Исадах на круг собрался народ.
– Челобитную царю надобно писать о бесчинствах воеводы!
– Правильно! Многие тяготы от него: и безвинно бьют, и по постным дням мясо есть заставляют!
– Да и всякие ругательства нашим женам и детям чинят!
– Мочи нет!
Михайло Иваныч с утра на базарной пристани. Все одно неспокойно на душе. Места себе не находит. Шутка ли, Дуню за немчуру отдать? Дух его русский всем своим естеством противится беспределу. Не бывать этому! «Может, и впрямь, лучше уж сейчас за своего, за русского, – раздумывал Потапов, – только вот за кого? Да и ей всего четырнадцатый годок идет! А через семь-то лет перестарком будет. Кому нужна?»
Не один Потапов думки такие думал, не один он настроен был против иноземных женихов. Многие знакомые его, у кого дочери заневестились, потеряли покой да сон. Шутка ли кровинку свою за царские прихоти продавать! И снова не по первому кругу потекли разговоры да пересуды, как жить-поживать дальше.
– Эх, Михайло Иваныч, ведь у нас с тобой девки на выданье, – сокрушался купец Власов. Недолюбливали они с Потаповым друг друга, на соляных промыслах соперниками были, а сейчас вдруг родство душ почувствовали. – И у Евграфа Кузьмича Трофимова тоже дочь. Может, пока не поздно, обвенчаем их с нашими, русскими парнями?
– А женихи-то на примете есть? – у купцов-товарищей пытался дознаться Потапов.
– Надо подыскать как можно быстрее, чтобы потом локти не кусать, – рассуждал Власов.
– Легко сказать. Да за кого же мне мою Дуню-то отдать, вот так, с бухты-барахты?
– Ну уж, думай Михайло Иваныч. Пока думаешь, быть твоей Дуне немецкой фрау. А то бы и свадьбы в один день сыграли.
Не до торговых дел стало Потапову. Не выдержал, домой вернулся. Дома все ходил, комнаты шагами мерил. То буфет откроет – водки налить, то в окно выглянет, посмотрит на недостроенный терем. Наконец, сел на стул и, нервно отбивая пальцами по столу одному ему ведомые ритмы, подозвал дочь. Девушка подошла к отцу.
– Сядь, дочка, – начал Потапов, – поговорить с тобой хочу.
Дуня села напротив отца.
– Выросла ты у меня, дочка. В сентябре четырнадцать стукнет. Не пора ли тебе суженого подыскать?
Не ожидала Дуня услышать от отца такие слова. Всегда и во всем покорная родительской воле, сейчас она вскинула на Потапова полные страха глаза.
– Может, кто по нраву тебе? – дальше вел разговор Михайло Иваныч.
В глазах Дуни заблестели слезы.
– Что девку пытаешь? – вступилась за дочь Анна, матушка Дуни.
Пока супруг метался по дому, как зверь в клетке, она тихо, дабы не попасть под горячую руку, сидела в углу горницы и рукодельничала. Сейчас ее материнское сердце подсказывало, – что-то неладное затеял муж.
– Рано ей замуж-то. Пусть годок-другой в девках походит.
– Молчи! Не твоего ума дело, – повысил на жену голос Потапов, – с дочерью разговариваю.
Не выдержал Михайло Иваныч, встал из-за стола, опять по комнате заходил взад-вперед.
– А как тебе, Дунюшка, сын нашего мастерового, что терем у нас кладет? Никита, кажется, звать-то его? – едва выдавил из себя Потапов.
От неожиданных слов мужа Анна выронила пяльцы из рук.
– Да что же ты, совсем рехнулся, что ли? Дочь свою единственную за безродного отдавать? Не жалко тебе чадо свое?! – в сердцах воскликнула Анна.
– Молчи! – в сердцах осадил жену Потапов.
От волнения Дуня сидела пунцово-красная. Не от того, что родители затеяли при ней перебранку. Никому не раскрывала она сердце свое, что мил ей Никита. По ее бархатным ланитам катились крупные горячие слезы.
– Довольно! – отрезал Потапов. – На том и порешим… Егорка! – подозвал он служку. – Дойди-ка до дома каменщика Афанасия да скажи, что сегодня в семь вечера жду его у себя. Разговор к нему есть. Да скажи, что весьма серьезный.
