Оверка и - к Михалке: зачем личину снял? А тот лицом вниз лежит, говорить не хочет. Долго пытал друга Оверьян и допытался наконец. Открылся ему Михалка. Вот ведь горе какое! Чем друга утешить? Сам знает,- не отдаст именитый купец дочку за безродного немчина.
Тут Степанка голос подал:
- Не иначе ему в ушкуйники идти; с добычей да со славой возвратится, - глядишь, и отдаст.
Оверку сомнение берет: не бывало такого, чтобы немца в ушкуйники брали. А у Степанки и на это готов ответ:
- Ты-то сам, Оверьян Михайлович, решись, а уж тебя ватага послушает. Никому другому - тебе атаманом, начальником быть. Кто же против атамана пойдет?
Михалка чуть приободрился, да вспомнил про Тидемана, рукой махнул: нет, пропащее его дело, одна дорога- на Ганзейский Двор, а то и в самый Любек упекут. Сам виноват, ничего не скажешь: не надо было ему снимать личину, открывать себя хитрой лисе - Тидеману.
Долго в ту ночь не спали молодцы, так и так прикидывали- все беда выходила. Ни с чем спать полегли.
Не утро, а ясный день был на дворе, когда Оверьян раскрыл глаза. Сразу вспомнил, что беда нависла над Михалкой. Да и самому худо: теперь к матушке не знаешь, как и подойти, вот-вот дело раскроется, узнает боярыня, что в ее дому уж который день беглый приказчик с Ганзейского Двора укрывается, на этот раз не простит.
Только с крыльца сошел - матушка навстречу. Нет, по лицу не видать, чтоб знала. Подошел под благословение, Вот в самый раз бы сейчас в ноги кинуться. Да матушка сама заговорила, перебивать не пристало.
- Ну, сынок, кланяйся матери. Вчера с Шилой Петровичем разговор был.
У Оверьяна и язык отнялся. Неужто Ольгу засватала?
Мать видит, - смутился сын, по-своему поняла:
- Что закраснелся весь? Видно, угадала родная матушка? Хороша невеста?
Стоит Оверьян, молчит. В голове одно - Михалка. Одна надежда была у парня и ту отнимают. Не бывать этому! Румянец сбежал с лица - решился: сейчас кинется в ноги: «Благослови в ушкуйники! Не встану, пока не дашь своего благословения!» И не встал бы, да на колени упасть не успел: открылась калитка и давешний черный в куколе человек предстал перед боярыней. Вот и беда пришла.
Незнакомец низко поклонился боярыне и попросил отдельного разговору.
«Новая докука!» - подумала Василиса Тимофеевна и кинула грозный взгляд на сына - опять что натворили? Однако пригласила незнакомца войти в дом.
Пока шли до горницы от шагу до шагу все мрачнее становилась боярыня: не понравился ей незнакомец; от такого добра не жди.
- По какому делу явился? - спрашивает боярыня. - Жалобу, что ли, на кого имеешь?
Стоит, молчит. Боярыня не робкого десятка женщина, однако с таким человеком оставаться не след. Только хотела в ладоши хлопнуть - слуг позвать, - заговорил:
- Высокочтимая боярыня! Ты видишь перед собой несчастнейшего из смертных. Был и я когда-то богатым человеком, уважаемым купцом на Ганзейском Дворе, в городе Любеке дом имел, большие дела делал. Теперь я нищий.
Понимать его боярыне тяжело: русский язык ломает, свои немецкие слова нет-нет да вставит.
А тот все говорит, и все об одном, как богатый был да как разорился. Зачем это все знать боярыне? Встала.
- Напрасные слова говоришь, - денег я тебе не дам.
- Терпение, высокородная боярыня, терпение… Не за тем я пришел, чтобы просить у тебя на бедность. Пришел я тайну большую тебе открыть. И не я у тебя, а ты у меня просить станешь.
Ослышалась, что ли, боярыня? Что это она у немца просить станет? Да мыслимо ли это? Но уже самой любопытно,- про какую тайну говорит немец?
А хитрый немец-недаром его лисой прозвали - совсем запутал боярыню.
- Сначала, - говорит, - малую тайну услышишь - гневаться будешь, потом большую сама запросишь, чтобы открыл.
- Какую, - шепчет боярыня, - малую, какую большую? Что говоришь, не пойму.
- Известно ли боярыне, что в ее доме вторую неделю кнехт с Ганзейского Двора скрывается?
- Лжешь! - кричит боярыня. - Всего одну ночь и ночевал твой беглый приказчик, на другой же день ушел. В другом месте ищи!
- Вот уже и гневаешься, боярыня; час придет, - узнаешь, лгал ли тебе Тидеман. А сейчас… Грешен я, боярыня. Каяться к тебе пришел.
Совсем потерялась Василиса Тимофеевна.
- Да ты что, отец мой! Я, чай, не поп, да и веры мы с тобой разной. К своему попу иди каяться. Говори честью, зачем пришел, чего тебе надобно, а нет, так и уходи подобру-поздорову.
- Терпение, терпение!.. Грех мой в том, что давно уже держу я у себя вещицу, для тебя дорогую. Вот взгляни, - что скажешь?
Не спеша развернул Тидеман свою тряпицу,
- Знакомо ли тебе это?
Боярыня глянула, да так и ахнула:
- Мой образок! Да как же он у тебя в руках оказался? - Хочет в руки взять, а немец не дает.
- Терпение, терпение… Выслушай меня, высокородная боярыня. Получишь и образок свой и тайну большую узнаешь. А за этот дар и ты одари меня - помоги снова человеком стать.
