У Паку взгляд грузинского долгожителя.
Крис бурлит и каламбурит. Она прилетела вместе с павлинами, попугайными кустами, двумя морями и стрекозами.
– В Тае есть лавровый лист? – пристаю я. – А горчица? А мята? А чабрец?
Я не был в Таиланде. Мне хочется, чтобы там чего-то не было.
– Не знаю, – она морщит лоб. – А что?
– Нужно для заметок. Я хочу быть надежным рассказчиком.
– Я привезла семена и косточки разных фруктов. Мы засадим Москву и Питер манго, питайей, карамболой и рамбутаном!
Она осыпает меня дарами юга: ракушками, кокосами, фейерверками и цветами, с жаром рассказывая, какая замечательная страна Таиланд. Вкусная еда! Фауна, флора, все неповторимое, удивительное, сказочное. Она видела личинку златоглазки. Птицу бюль-бюль. Она привезла мне перо баклана.
Я хвастаюсь ванной, которая выходит на берег океана. Крис одобрила мозаику, зеркальный шкаф, коврик цвета прибрежной гальки.
– Трон! – говорит она, глядя на унитаз. – Когда я приехала, в моем тайском толчке плавала орхидея. Я долго думала, как мне быть. В конце концов я выловила ее и поставила в стакан с водой. Она стояла там неделю.
Подумала и добавила:
– Иногда я чувствую себя вот так. Как орхидея из унитаза.
После обеда мы идем лепить снеговика. Крис провожает мужчин вопросительным взглядом. Ей кажется, сворачивая за угол, они укладываются в штабеля.
Одному в шапке с помпоном она улыбнулась.
– Здравствуй, мужчина!
Другому крикнула:
– Приветствую вас, желтые штанишки!
Мы скатали кривой и нелепый снежный ком. Я качу ком в гору. Лепка снеговика – это сизифов труд.
– Пожалуй, слеплю его в три-де, – выбившись из сил, говорит Крис.
– А я напишу историю, в которой мы слепили нормального снеговика.
Успокоенные этими мыслями, мы воткнули в шар палку, пусть будет авангард, и вернулись домой.
Крис уснула в кресле. Тумороу! – шептала она во сне. Я выгнал с балкона птиц, чтобы своим гамом не мешали ей спать.
И сел за грабовый стол гладкий, как река Нагаро, чтобы начать повесть о рыбаке и бакланах. Но, подозреваю, ее ждет судьба снеговика. Я воткну в нее палку и оставлю таять.
Все началось с невинной вещи. Из готовых офисных обедов Крис отдавала Косте котлеты, кусочки курицы, короче, все мясное. Костя в долгу не оставался и угощал вегетарианским: морковью, фасолью, зеленью.
Прежде чем обедать вместе, узнайте, голодали ли ваши предки. Обмен рисом и телятиной кажется вам невинной вещью, но имейте в виду – помимо еды вы обменялись тончайшей невидимой вибрацией, крепчайшие нити прочнее канатов опутали ваши потеплевшие от благодарности сердца. Ну поменяли гречку на куриный окорочок, разделили трапезу, какая мелочь, скажете вы, но ваш мозг уже вскинулся, вонзил жало, впрыснул яд, превращая малознакомца в товарища, брата, сестру, одного из прекраснейших людей в городе. Вы еще не знаете, но миллионы нейронов уже плетут новую паутину, в которой будет трепыхаться бедное, наивное, согретое доверием сердце.
Предки Кости очевидно не голодали – он принимает дары вежливо и простодушно. Но его фасоль и морковь стрелами и пулями атакуют нежное сердце Кристины.
Крис полюбила. Я понял это, потому как ее личность померкла. Она опустошилась, стала неинтересной. Влюбленные, они ведь в сущности, как пьяные. Если сам ты трезвенник, беседу поддерживать сложно – пьяного или жалко или он раздражает.
– Крис, ты идешь?
Костя зовет ее на кухню. Боже, как ей завидуют секретарши и жрицы менеджмента. Она ходит с этим красавчиком на обед. Они думают: хитрожопая, как мы сами не догадались?
У бухгалтера Татьяны при виде великолепного Кости странные метаморфозы происходят с речью. Она тянет слога, как подросток и интонирует, как провинциальная блогерша.
– Что ку-ушаешь?
– Суп.
– У-ум. Су-уп. Вку-усна-а?
– Суп как суп.
Крис пародирует уморительно.
У Крис с Костей разговоры во время обеда совершенно другие. У них падают шрифты, виснет адоба, глючит винда.
Крис сидит на спасательном кругу. Эту сидушку ей выдал доктор, на ней нужно сидеть, чтобы после операции все заживало как следует. Вера Потаповна связала чехол, он скрывал логотипы клиники и придавал подушке уютный вид.
Сидя на ней, Крис прислушивается к шагам. Она знает, когда Костя идет по коридору, улавливая звуки его голоса отовсюду, каким-то чудом ее слух сделался почти звериным. Любовь наполняет ее огнем и блаженством, девица ослеплена, отравлена, помешана, она улыбается без причины, у нее чересчур счастливый вид, яркие наряды, слишком блестят глаза. Это вызывает женскую зависть.
– Чего это они? – Крис удивленно пожимает плечами.
А руководство ее обожает. Она на особом положении. Приходит в одиннадцать, в двенадцать. Сидит в желтом, розовом. Блестит, сияет, благоухает, насвистывает. Шеф называет ее «наша звезда Кристина Николаевна».
– Идешь? – Костя зовет. Она срывается с места, падает стул. Она смеется и краснеет, бормоча «я гибну, падаю. Любовь – моя отрава».
Секретарша здоровается с ней сквозь зубы, «какие у нас дизайнеры яркие», соседний отдел продаж не здоровается вовсе.
