– Зоя, папы больше нет. – Он посмотрел в ее недоумевающие глаза. – Его вообще нет. Он умер. Вот такие дела, – не зная, что еще сказать, нелепо прибавил он. Не имея сил смотреть в лицо ребенку, потерявшему сразу двух родителей, потерявшему в сущности все – любящую и любимую семью, дом, заботу, детство, любовь и ласку, он подошел к окну и, глядя в никуда, стал говорить без остановки: – Зоинька, не бойся, я тебя не оставлю. Я стану тебе за отца и за мать. Я понимаю, что их не заменишь, но у меня нет детей, ты будешь моей дочкой. Я переезжаю в Москву. Буду жить с тобой. Никто не сможет тебя обидеть. Я стану заботиться о тебе. Ведь у меня тоже никого не осталось. Мы будем вместе. Я, правда, много работаю, но я постараюсь, очень постараюсь. Я какой-никакой, а дядька тебе. Полину вернем. Все будет хорошо. А я тебе потом все про себя расскажу. – Он повернулся. Зоя лежала в той же позе, даже не плакала. И только спросила, можно ли будет сходить к папе на могилу. Алексей Дмитриевич уже подумал об этом. Тело брата давно сгорело в печи крематория. Он решил, что поставит на могиле Надежды Александровны фото брата и скажет Зое, будто он сам не знал, что Володю похоронили, а другие ей не сказали, потому что не хотели расстраивать. И они вместе сходят к нему попозже. Зоя не возражала. Попозже так попозже. Она, наверное, еще не до конца осознала происшедшее, но то, что этот внезапно появившийся человек сразу постарался успокоить ее и стать близким, очень помогло ей в этот момент.
– Полина сказала, вы с папой делали чудесных кукол? – Нужно было как-то возвращать девочку к жизни. И правда, Зоя улыбнулась:
– Хотите, покажу?
– Ну, конечно.
И племянница достала корзинку и принялась увлеченно показывать и рассказывать. Не показала она только одну куклу – мачеху, лежащую в сундуке.
– У нас и мастерская есть. Пойдемте?
– Конечно, ребенок. – Он сам не знал, что назвал ее так же, как называл отец. Он все больше и больше проникался к отзывчивой девочке и в который раз твердо обещал себе, что не оставит ее.
В мастерской опять все покрылось пылью. Но Зоя сейчас точно знала, что это временно, и испытывала необыкновенный прилив радостного волнения, несмотря на постигшее ее ужасное горе. Видно, отпущенная ей доза несчастья за последнее время сделала Зою привычной к этому состоянию.
– Давно ты тут не была.
– Давно. Наталья Владимировна хотела сделать здесь гардеробную, но сначала папа не давал, а теперь она не успела.
– Девочка моя, если тебе нравится делать кукол, надо этим заниматься. Начинай. У меня план такой. Неделю сидишь дома, поправляешься. Потом в школу. Мне кажется, у тебя там не все идет гладко. Так я схожу, все улажу. Скоро лето, я тебя в какой-нибудь хороший лагерь отправлю. На море хочешь?
– Хочу. – Зоя не верила своим ушам. Ей так хотелось, чтобы все это оказалось правдой.
– Ну и поедешь. А мне надо вернуться домой, завершить дела по переезду.
– Вы уезжаете? – Она чуть не расплакалась. Ей стало страшно сразу потерять только обретенное чувство нужности кому-то и защищенности.
Алексей Дмитриевич обнял ее:
– Ребенок, я ненадолго, всего на пару недель. Ничего не бойся. Никто не посмеет тебя обидеть. Ну а теперь, поскольку в школу ты у нас пока не идешь и вовремя ложиться спать не нужно, можешь остаться здесь, но можно и в кровать. Выбирай!
– Я останусь здесь.
– Ну, спокойной ночи. Я в гостиной заночую. Буди, не стесняйся, если что.
Зоя уже знала, что будет делать. Она стала доставать с полок старые большие коробки – одну, вторую, третью...
И я подолгу не появляюсь здесь. Каждый раз снимаю коробки, заново покрытые толстым слоем пыли, и никогда не захожу сюда просто так. Вот и сейчас умер папа... Ты, наверное, уже знаешь...
Мягкая ткань впитала пыль. Открыты крышки. Несколько фарфоровых заготовок головок смотрят на нее пустыми глазницами.
