— А здесь? — еле выдавил из себя Суперпупс. И сдулся. Тяжело всё же пытаться выглядеть храбрым, а быть портняжкой. Плечи его вновь поникли, но паника ушла, взгляд не стал затравленным и руки больше не дрожали. И на том спасибо.
— Здесь? Та! С гулькин нос. Все, кого знаю — у Саввы. Ну, кроме нашей семьи. И тебя, получается.
— Саввы?
— Ага. Получается, глава местных… ускоренных, как ты говоришь. Хотя сам — тормоз.
— Хм… «тормоз».
— Ну да, нормальный, значит. Что тебе всё объяснять приходится? — недовольно и чуть резковато вскинулась Инга. Видно было, что мысли об этом «Савве» ей малоприятны, более того — раздражающие.
— Да ладно, извини. Не… это самое… интересно же! — вскинулся Суперпупс. — Я же о тебе… о вас ничего не знаю! Кто ты, что ты, с кем ты, чего хочешь лично от меня, — Диму прорвало, наконец. — Что от тебя ждать.
Тут он заметил, что Инга глядит на него лукаво, с интересом, вовсю рассматривает.
— Ты… чего? — сконфузился.
— Да вот же ты! — улыбнулась. — Вот ты настоящий. Ух, блеск в глазах! Ух, взъерошился. Хохолок аж встопорщился. Как у попугая Кеши, видел про него мульты?
— И ничего даже… конечно видел, — буркнул он, скукоживаясь на глазах.
— Ну-у-у, — обиженно надулась. — Так нечестно! Опять в свою ракушку! А ну вылазь! — она подхватилась на ноги, да так прытко, будто под ней взорвалась мина, наскочила на него и… начала щекотать. От такого неожиданного поворота Дима остолбенел. Вот как был теперь — лёжа — так и остолбенел. Маленькие, но острые пальчики не щекотали даже, а, скорее, делали больно, но не это ввело его в ступор. Всю жизнь он был недотрогой и страдал от этого, и даже Ирэн, его недоступная мечта и сексуальная фантазия, не смогли в этом плане ничего сделать. В нём как развился в юношестве комплекс неполноценности, так до сих пор и не исчез никуда. Да куда он исчезнет? Кто его выкорчует? Дима ведь сам бегал от тех, кто мог бы ему в этом помочь, не веря в их взгляды, жесты, намёки. Не зная их, не признавая. Боясь. А тут вот такой напор, тут на него кинулась девушка. Сама напрыгнула, свалила на траву, оседлала. Это что, издёвка, насмешка, угроза? Бежать, прятаться? Или… принять как есть, признать, что это вот — правда. Он познавал новые ощущения. Гибкое, сильное, женское тело на тебе сверху. Это так… приятно. Это… уж слишком приятно, блин.
Дима мигом ударился в краску, когда осознал, что возбуждается, и это его возбуждение, конечно же, уже почувствовала девушка. Он извернулся, высмыкнулся из-под неё, буркнул «извини» и… чуть было вовсе не сбежал. Инга сидела на траве — и заливалась со смеху. Он затравлено глянул на неё, но не увидел в глазах издёвки. Какая-то непонятная, непривычная радость, да, веселье, но не насмешка. Непонятная, а потому и притягательная. Почему она смеётся? Почему совсем не хочется бежать от этого смеха? Почему, наоборот, хочется присоединиться? И он вдруг прыснул в ладошку, потом не сдержался — и заржал вголос. Представил себя со стороны, увидел свою глуповато-пришибленную рожицу, увидел, как он себя, недотрога, ведёт. И ему тоже стало смешно. Так и ржали они как лошади минуты три-четыре, не переставая, всхлипывая, переводя дух и подхватывая утихающие смешки. Непонятно почему, непонятно, как так долго получается. Это было похоже на временное помешательство. А после, выжатые как лимоны, сидели друг напротив друга, массировали ноющие мышцы лица и утирали слёзы смеха.
Этот смех их сблизил. После него куда-то сбегать, скрываться было бы и вовсе глупо.
— А как ты стала… такой? — вновь начал с чистого листа Дима. Смех их сблизил, и теперь он почему-то не ждал от девушки подвоха. По крайней мере, вот прямо сейчас.
— Всегда была, — пожала плечами девушка.
— То есть? — такое в голове не укладывалось.
— Буквально. Родилась я такой. У меня родители — ускоренные, как ты говоришь.
— Мать моя женщина! — присвистнул Дима. — Так ты ото с рождения, получается… а как же… наоборот ведь… сложновато?
Инга прыснула в ладошку: Дима, запутавшийся в собственных эмоциях, выглядел комично.
— Ну, я имею в виду: ты, получается, училась «тормозить», что ли? Чтобы с нормалами общаться?
Инга развела руками:
— Да не помню я. Давно было. Ты вот много с детства помнишь? Вот и я тоже. А ты, я так полагаю, недавно к нам присоединился?
Дима выделил это «к нам», всё же отделяющее его от ему подобных. С одной стороны было даже обидно, что не признают за своего (или пока не признают?), а с другой — наоборот, и хорошо, что не признают. Меньше проблем и волнений. Дима прикинул, сколько он уже знает про ускорение, да сколько прошло всего, произошло, потом сосчитал месяцы — и его брови удивлённо полезли вверх:
— И полгода не будет! А кажется, что…
— Прошло много больше? Это естественно, это у всех так, — разулыбалась Инга. — Папка вот мой — уже седой. На вид сорок дашь, не больше, а — седой. И всё бы ничего, седых сейчас хватает, так и в душе он уже стар. Не, не так. Мудр. Много повидал, испытал. Хотя вот мама моя — ускорена дольше, а выглядит до сих пор секс-бомбой. Ей-ей, как идём вместе, так думают, что сёстры.
