Савва на что-то нажал, и на стене открылся минибар, из которого он достал пузатую полупустую бутылку коньяка и необычной цилиндрической формы бутылку с кристально прозрачной водой. Недолго пошаманив с тарой и бутылками, протянул высокий стакан минералки Диме, а сам приподнял коньячный бокал, всколыхнул янтарную жидкость в нём и полюбовался на свет оставляемыми на стенках бокала «дорожкам».
— Твоё здоровье! — приподнял бокал, салютуя. Сделал небольшой глоток, зажмурился, переваривая ощущения. И, не открывая глаз, продолжил: — Дима, если тебе Инга про меня рассказывала, а я уверен, что рассказывала, то ты прекрасно знаешь, что у меня нет вашего… дара. Я… говоря по-твоему, не ускорен. Илья — ускорен, Василий вот — ускорен, даже его собака — и та… Ты вот… А я — не ускорен. Вот така фигня, малята…
Он надолго замолчал, ушёл в свои мысли. Дима ничего не говорил, он, кажись, понимал, что творится в голове этого недо-Наполеона. О, как Савва хотел быть таким, как они. С его-то амбициями — о, что бы он тогда наворотил! Император, президент… бог! Как же он заблуждается… Впрочем, чужая голова — потёмки.
— Я не могу, а вы, все вы — можете. Многое можете. Даже того, о чём не догадываетесь. Всё то, о чём я говорил — правда. Ты подумай над этим на досуге, я не буду на тебя ничем жать, ни к чему склонять не буду, но скажу вот что: ты мне нужен. Ты очень нужен мне, Дима. Мне нужны такие люди, как ты. Уравновешенные, спокойные, отдающие отчёт в том, что делают.
«Послушные марионетки? — подумал Дима. — Беспрекословные исполнители воли хозяина? Зомби-невидимки?»
— Ведь с кем приходится работать? — продолжал тем временем вполголоса Савва. — Придурки, садисты, убийцы. Но это всё, что есть! Выбирать-то не из кого. И всё — для благородных целей. Для благого дела! — он назидательно поднял палец.
И вдруг у Димы вылетело:
— Для благого дела? Из-за благого дела вы держите Ольгу под замком?
Вот. Вылетело. Не вернёшь, не воробей же. Дима похолодел. Что на него нашло? Словно мгновенная вспышка гнева. Он с ужасом посмотрел на стакан воды: а вдруг в него что-то подмешали? Трясущейся рукой поставил его на столешницу.
Савва, удивлённо вскинув брови, с еле заметной улыбкой смотрел на Диму.
«Вот как скажет сейчас Асассину свернуть мне шею», — как-то очень спокойно и обречённо подумал Дима. Спина его задеревенела, между лопаток будто образовался третий глаз и третье ухо. Они смотрели и слушали каждый шорох, что долетали сзади. Чтобы обернуться, сил не оставалось.
Вдруг Савва резко откинулся на спинку кресла и громко рассмеялся.
— Под замком? Ольгу? Ха-ха-ха! Это кто, Инга, что ли, тебе сказала? Ну, шутница! Не знал, не знал, что у неё настолько далеко всё зашло. А ты ей поверил? Ха-ха-ха! Впрочем, что я. Прости, прости меня. Совсем забыл, что любовь — штука коварная, да. Ох, шутница… Нет, Дима, Ольга Владимировна совсем не под замком, она вольна идти куда угодно и когда угодно. Да, она в гостях у нас. Не только она, а — с мужем и дочерью. Почему не в гостинице? Почему не уезжает? Ну, может, потому, что здесь лучше, чем в гостинице, не буду тут скромничать. А вот не уезжает она потому, что её связывает со мной контракт. Да-да, контракт, — Савва вынул из внутреннего кармана пластиковую карту, приложил её, видать, к сенсорной доске с его стороны стола, набрал длинный код, потом выудил из того же кармана довольно массивный ключ, поскрежетал им, потом пошарудел бумагами — и вынул тонкую папку, в ней — файлы а в файлах — бумаги. Одну Савва достал, показал на вытянутой руке Диме. — А? Каково? Видишь? — Дима успел разглядеть две подписи, какую-то печать, но мелкий текст увидеть не смог: контракт вновь нырнул в файл. — Если ты вступишь в нашу Организацию, и с тобой будет контракт, в котором будут расписаны права и обязанности, вознаграждения и риски, и прочее, прочее. Подпись, дата, печать. Всё чин-чинарём, всё пофиксим. А Инга, значит… Ох, шутница. Ну как я — я, простой человек — могу держать в заложницах мать и не бояться, что дочь может спокойно меня пришить, когда я, скажем, в ресторан выйду? — Савва говорил быстро, глотая окончания слов, словно за быстротой и громкости (он почти кричал) речи силился что-то скрыть. Может быть, растерянность? — Я же жить тогда нормально не смог бы, зная, что в любой момент… Я… знаешь, зачем тут Асассин, то есть Василий?! А? Знаешь?
Дима отрицательно покачал головой.
— Я тебя боюсь. Да-да, я тебя боюсь.
Дима опешил от смелого признания. В правдивости слов как-то даже не думал усомниться. Таким не шутят.
