А вот мой дедушка оставался неподвижным и не пошевельнулся бы, даже если бы мир обрушился вокруг него. Он оставался невозмутимым среди смуты и все больше углублявшихся пропастей. Невозмутимым и, возможно, уже безразличным по отношению к людям и их безумным надеждам. Он застал империю и ее падение, Седан, Коммуну, не состоявшееся возвращение короля, третье пришествие Республики, триумф промышленной буржуазии, потом и ее упадок, скандалы, дело Дрейфуса, попеременные победы то клерикалов, то антиклерикалов, ненависть к Китченеру и благосклонность к принцу Уэльскому, франко-английское соперничество и сердечное согласие, союз с Россией и антибольшевизм, кровавую мясорубку Первой мировой войны, успехи демократии и социализма, усиление американцев и того, что он все еще — или уже — называл «желтой опасностью». Он уже не верил почти ни во что такое, что не было вечным. Но в вечное он верил. Или в то, что ему представлялось вечным. В нем и в самом уже было что-то от неподвижности вечного. Он пытался — хотя бы он — не меняться среди всего того, что так быстро менялось у него на глазах, вокруг него. И это ему удавалось чудесным образом. Время было так же не властно над ним, как и над каменным столом. Оно только слегка пригибало его к земле, серебрило ему волосы, но ему не удавалось хоть сколько-нибудь изменить его убеждения, его безнадежные мечты, поколебать хоть что-нибудь в его внутреннем мире. Время мстило, переворачивая вокруг него все и всех. Смерть трех сыновей и брата на войне, которую вели республиканцы за победу демократии, самоубийство старшего сына, запутавшегося в денежных делах, романтические увлечения старшего из внуков — о чем он никогда не говорил, увлечение другого внука фашизмом, брак внучки с сыном управляющего имением… Слишком много всего для него одного. По-видимому, иначе думал какой-то ненасытный и неизвестный нам новый бог, ироничный и кровожадный, любящий унижать людей, неведомый ни греческой мифологии, ни римскому пантеону, но играющий огромную роль в наших судьбах: бог изменений, бог непреодолимой эволюции, бог грубых и жестоких трансформаций. Чего еще хотел этот бог от нас, уже немало поживших на земле? Чего-то хотел, и прежде всего, чтобы мы отказались от наших верований и традиций, отреклись от нашего прошлого, отринули от себя все то, что веками составляло смысл нашего существования. И с наглостью, свойственной только что родившейся вере и новой моде, подгоняемый попутным ветром, этот бог очень скоро получил то, чего добивался.
Клод довольно регулярно приезжал провести несколько дней в Плесси-ле-Водрёе. Я всегда радовался его приезду. Но от раза к разу я стал замечать, что он тоже меняется. Он становился все более мрачным, все более резким. Нередко с яростью набрасывался на Филиппа, которого всегда нежно любил, отчего отношения между братьями заметно ухудшились. Не многим лучше относился Клод и к Пьеру с Жаком. Пьера он упрекал — и это было естественно со стороны будущего священника — во фривольном образе жизни и в общении с людьми недостойными. А Жаку, с которым он долго был так же близок, как и со мной, ставил в вину, что тот думает только о заводах, банке и деньгах. Клод очень любил и уважал Мишеля, который благодаря Жан-Кристофу стал читать чуть ли не больше, чем сам Клод. Так вот теперь он упрекал Мишеля в том, что тот занял непомерно большое место в том, что когда-то было бизнесом семьи. Дедушка тоже удивлялся этим внезапным переменам, которые нельзя было не заметить. Может быть, Клод слишком близко принимал к сердцу свое религиозное призвание? Или, напротив, в момент, когда пришла пора окончательно сделать выбор, стал завидовать тем, кто будет наслаждаться жизнью, от радостей которой он отказывался? Я вспоминаю наши с дедушкой прогулки в окрестностях Плесси-ле-Водрёя, по дороге в Русетт или по грунтовым дорогам, ныне заасфальтированным, ведущим к фермам и к лесу.
Единство семьи очень беспокоило деда. Мы и так и сяк прикидывали, чем объяснить странное поведение Клода. «Ну, послушай, — говорил мне дедушка (к сыновьям он обращался на „вы“, а мне говорил „ты“), — ты ведь дружишь с Клодом, ты ему ближе, чем родные братья. Он тебе что-нибудь говорит? Что-нибудь объясняет?» Нет, Клод со мной мало говорил и ничего не объяснял.
