Те из вас, кто постарше, помнят, так же как и я, этот блеющий, тревожный голос, пробивающийся через помехи в эфире. Дедушка, удрученный, стоял среди своих близких, собравшихся в гостиной. Все, что он слышал, шло прямо ему в сердце. Семья, земля, взятые из жизни земледельцев сравнения и ссылки, нравственность, осуждение ошибок и поиска легкой жизни, прославление духа самопожертвования в противовес духу удовольствий — все это выражало то, что носил в душе мой дедушка. Где-то на заднем плане за голосом маршала слышались ему голоса Барреса и Пеги, которых дед противопоставлял гнусностям Андре Жида и заумности Пруста. Сразу после поражения, которого следовало ожидать, дедушка без колебаний встал в ряды сторонников Петена, победителя сражения под Верденом.
Вы, наверное, уже поняли, что на протяжении всей оккупации мой дед всем сердцем был на стороне вишистского правительства и одновременно против немцев. С его точки зрения, маршал Петен в политике был двуликим Янусом, в котором уживались два персонажа, один плохой, другой хороший. Плохой Петен встречался с Гитлером в Монтуаре, жал тому руку, потакал Лавалю, в котором, как это ни парадоксально, возродилось все, что было порочного в покойной Республике, преследовал евреев, которые тут же стали настолько милы моему дедушке, что он даже прятал многих из них в сторожках лесников в лесной чаще, а одно время даже собирался — возможно, в память о тете Саре — сам надеть желтую звезду. Хороший же Петен воплощал все, что было во Франции святого, защищал такие высокие добродетели, как верность и раса, принося в жертву не только себя, но и память о себе в истории, так как предоставлял французам возможность сконцентрировать ненависть и презрение на плохом Петене.
