Так что, когда нам поступило предложение от фирмы, владевшей большой прядильной фабрикой на севере, желавшей организовать для детей летний лагерь, а в остальное время проводить различные групповые занятия и конференции, мы были уже не в состоянии оказать ни малейшего сопротивления: у нас не осталось ни нервов, ни сил. Деда приводили в отчаяние слова «детский лагерь» и особенно разные нововведения вроде коллоквиумов, семинаров, совещаний руководящих работников, курсов переподготовки и усовершенствования, тогда еще довольно редко начинавшие возникать и разворачиваться во всем мире. «Белиберда какая-то», — сердито ворчал он, пытаясь по привычке острым концом своей трости подсекать, как мотыгой, сорную траву на Платановой или на Королевской аллее. Но все же технократы — это выглядело лучше, чем спекулянты. Преподаватели общественных наук и политической экономии отнюдь не являлись мечтой моего деда. Но они были ничем не хуже организаторов досуга. Дедушка, никогда не вращавшийся ни в каких кругах современного общества и имевший очень мало знакомых за пределами своего маленького мира, просил Пьера, знавшего весь Париж, узнать побольше об этой компании и о ее руководителях. Пьер приносил папки с цифрами, с данными о наличии денег, с отчетами и сведениями об инвестициях. «Я не об этом тебя прошу, — говорил дед. — Какой они религии? Как у них обстоит дело с нравственностью? Я уж не смею надеяться, что среди крупной буржуазии есть еще монархисты. Но хоть католики они или нет?» Пьер закусывал губу. Он знал, что президент фирмы был бабником и содержал двух любовниц, а по крайней мере один из вице-президентов был откровенным гомосексуалистом. Но из страха повредить делу он ничего этого не сказал: из-за нравов руководителей могла лопнуть договоренность. Он заверил дедушку, что фирма в целом состояла из католиков, что было правдой, и что руководители ее, как говорили до войны, принадлежали к числу благонамеренных граждан. И добавил, для большего веса, что президент, на которого в полиции имелось дело в связи со скандалом, касающимся совращения несовершеннолетних, что помешало ему выставить свою кандидатуру на выборы в сенат, — придерживается правильных взглядов. Так я понял, что Пьер решился на продажу. Самым смешным в этой истории было то, что фирма и в самом деле являлась одним из бастионов христианской демократии на севере Франции, а двадцатью годами позже, когда пришло новое поколение смелых людей, стала вообще одним из центров самого неистового католического прогрессизма, активно участвовала в событиях мая 1968 года, поддерживала смелые, скандально известные публикации, а в своих экспериментах с самоуправлением готова была порой перещеголять саму коммунистическую партию. Истории было угодно взять красивый реванш: именно в Плесси-ле-Водрёе в течение десяти — пятнадцати лет усилиями иезуитов, недовольных буржуазным строем интеллектуалов и левокатолических журналистов вырабатывались некоторые настолько нетрадиционные доктрины, что есть даже основания задаваться вопросом, не нарушают ли они уже на том свете последний покой дорогого моего дедушки.
«Они» — мы называли их только «они» или «покупатели», причем вовсе не из презрения или враждебности, а лишь потому, что наш дед не привык иметь дело с административными советами и никак не мог понять, кто в них главный и кто решает, — предложили нам сумму намного ниже той, которую предлагали трактирщики. Зато они ловко согласились использовать лес в соответствии с нашими планами и обычаями, заверили, что не тронут часовню, будут присматривать за могилами наших предков, похороненных в XIV и в XV веках, сохранят липы и каменный стол. Дедушка размышлял целую ночь. И согласился. Такое быстрое решение удивило нас, а может, и его самого. Было что-то похожее на трусливое облегчение от столь быстрой концовки восьмивековой истории. Уж слишком много мы перед этим говорили, спорили, страдали. И нам предстояло страдать еще и впредь.
