Сергей сидел напротив и со скучающим видом смотрел в окно. Извилистые струйки бежали по стеклу, во дворе блестели лужи. На зеленом заборе мокнул забытый кем-то старый ковер.
Редактор поставил на полосе красным карандашом свою размашистую подпись, нажал кнопку, и тотчас появилась курьерша тетя Глаша. Увидев ее, Сергей вспомнил Наташку, ее странную выходку, когда она убежденно заявила ему, что Лиля не любит его… Кстати, в тот же вечер на переговорной он чуть было не поверил несмышленой девчонке. Это когда Лнля сквозь зубы с ним разговаривала.
Тетя Глаша свернула полосу в трубку и быстро вышла из кабинета. Редактор поставил локти в сатиновых нарукавниках на стол, сплел свои толстые пальцы и уставился на Сергея. Глаза у Александра Федоровича цепкие, изучающие.
— Ты что же это, голубчик, нас тут за нос водишь? — сурово спросил он.
— За нос? — растерялся не ожидавший такого вопроса Сергей.
— Почему ты скрывал, что умеешь писать?
— Я и сам об этом недавно узнал… — улыбнулся Сергей. У него гора свалилась с плеч. Значит, все-таки он умеет писать…
— Опять ты мне морочишь голову! — вздохнул Голобобов. — Ты или не ты написал этот материал? — потыкал он толстым пальцем в стопку листов.
— Там ведь подпись поставлена, — сказал Сергей.
— Может быть, тебе кто-нибудь помог? — спросил Козодоев. — Ты, Сергей, говори нам правду.
— Не кто-нибудь, а жена, — усмехнулся Лобанов. — Сколько ты пробыл в командировке? Неделю? За это время вполне мог и в Москву смотаться…
— А мне сдается, не жена ему помогла, а он в свое время молодой жене здорово помог… Помните фотоочерк о ГРЭС? — сказал Голобобов. — Так ведь, Сергей?
Все смотрели на Волкова и ждали, что он ответит. Из пяти или шести корреспонденции, что Лиля увезла с практики, четыре написал он, не считая того фотоочерка об открытии колхозной ГРЭС, но выдавать жену Сергей не собирался.
— Я не понимаю, о чем вы, — сказал он.
— Волков толковой подписи-то к снимку не может сделать, — заметил Лобанов.
— Подписи не может делать, а вот очерк написал, — сказал дядя Костя.
— Может быть, в человеке неожиданно талант открылся, — улыбнулся Кодозоев. — Разве такого не бывает?
— Я в это не верю, — заявил Лобанов.
— А я верю, — сказал Козодоев. — Сергей всегда был толковым парнем. И как у журналиста у него великолепная хватка… Только вот скрывать свои способности не стоило бы…
— Ну, ладно, — продолжал редактор. — Как говорится, муж и жена одна сатана… Кто еще хочет высказаться?
— Мне понравился очерк, — сказал Султанов. — Честно говоря, до сих пор не могу поверить, что это написал Сергей… Чувствуется рука мастера, но если кто-то ему и помогал, все равно это здорово. Даже не хочется говорить о мелких стилистических погрешностях, а их здесь немало. В очерке жизнь, живые люди. Чтобы написать такой очерк, нужно самому побывать и на свиноферме, и в телятнике, и в домах. И поэтому мне смешно слышать, Тимофей Ильич, твои слова о том, что этот очерк написан в Москве.
— Не написан, а продиктован, — сказал Лобанов. — Мне сегодня Новиков жаловался, что все деньги с его телефонного счета куда-то исчезли, а когда мы попросили бухгалтерию навести справки, оказалось: три или четыре получасовых разговора с Москвой, как кошка языком, слизнули казенные денежки…
Сергей покраснел. Что было, то было. Несколько раз разговаривал он из промотдела с Лилей поздно вечером. Новиков сам дал ему пароль. Правда, ни Новиков, ни Сергей не ожидали, что разговор займет столько времени…
— Я думаю, Волков беседовал с женой не об очерке, — с улыбкой проговорил Козодоев.
— Деньги за личные междугородные переговоры вычесть у Волкова из зарплаты, — сказал Голобобов. — Вот еще, взял моду из редакции звонить! Нашел переговорный пункт!
— Я не только из кабинета Новикова звонил, — признался Сергей. — Из сельхозотдела тоже, и из отдела культуры…
— Я ему разрешил, — ввернул Султанов.
— Когда твоя жена заканчивает университет? — спросил редактор.
— Через полтора года.
— Черт возьми, ты нас вконец разоришь!
Когда смех умолк, Голобобов серьезно сказал:
— Заплати в бухгалтерию, и чтобы больше этого не было. Даже с разрешения сердобольных заведующих отделами.
Сергей в знак согласия кивнул головой. «А все-таки сволочь этот Лобанов! — подумал он. — В такой момент про телефон вспомнил…»
Дядя Костя не хвалил очерк и не ругал. Он сказал, что его нужно почистить и сократить. Все эти лирические отступления, зарисовки о природе надо ужать. Газета не альманах.
Голобобов протянул Сергею стопку листков.
— С авторскими выступлениями у тебя полный завал, — сказал он. — Серятина.
— Перепиши заново, — присовокупил дядя Костя.
— Очерк со снимками поставим в воскресный номер, — заключил редактор. — Почистить можно, а сокращать, я думаю, не стоит. Я бы сказал, он написан на едином дыхании, и в данном случае сокращение не пойдет на пользу.
Дядя Костя хмыкнул, но возражать не стал. Лобанов заерзал на диване. Длинное лицо его скривилось в неодобрительной усмешке: дескать, поступайте как знаете, а я остаюсь при своем мнении.
