Сергей с тоской считал дни, оставшиеся до отъезда. Еще и половины отпуска не гостит он здесь, а уже захотелось уехать. Несколько раз он один уходил из дома. Как-то забрался в старый город. Феодальной азиатской стариной повеяло от узких пыльных улочек с низкими серыми заборами, сложенными из кизяка. Глинобитные домики с плоскими крышами и верандами. Узкие арыки с мутной водой. За заборами буйно росли фруктовые деревья, а на знойных улицах было тихо и пустынно. Редко-редко встретится огромное дерево, в тени которого можно укрыться. Побывал Сергей в чайханах, где красивые благообразные меднолицые старцы в черных с белой вышивкой тюбетейках и цветастых стеганых халатах пили зеленый чай. Пиалы они держали на смуглых растопыренных пальцах, с достоинством поднося их к бородатым ртам. Старцы часами могли сидеть на корточках с пиалами в руках и не произносить ни слова.
По узким улочкам с сосредоточенной задумчивостью семенили ишаки. Одни тащили за собой огромные арбы с арбузами, дынями, корзинами с помидорами, виноградом, на других восседали узбеки в полосатых, раскрытых на волосатой груди халатах. Босые ступни почти касались белой пыли на дороге. Жаркими днями вся жизнь в городе проходила в замедленном темпе. Ни люди, ни животные, ни птицы — никто не делал лишних движений, никто никуда не торопился.
Как-то утром Сергей по привычке хотел пойти в кабинет Земельского и поработать, но Лиля сказала, чтобы он больше не сидел в кабинете: папе это не нравится. И потом, разве в доме мало комнат?
Сергей перестал ходить в кабинет. Он понимал, что между ним и тестем пробежала черная кошка, но даже не предполагал, насколько это серьезно. Пока хозяина не было дома, он чувствовал себя свободно, но как только тот приходил, Сергею сразу становилось неуютно. Куда бы он ни пошел: в сад, искупаться в хауз или в голубятню — везде он наталкивался на колючий взгляд Земельского. По натуре Сергей был человеком незлопамятным и готов был помириться с тестем, хотя, в общем-то, никакой открытой ссоры и не было, но путей к этому примирению не видел. Когда он миролюбиво заговаривал с тестем на ту или иную тему, тот холодно и вежливо отвечал.
В первые дни, разворачивая за обедом газеты, Николай Борисович все и всех критиковал. Какие бы грандиозные события ни происходили в стране, он ядовито посмеивался. Каждый новый запуск космического корабля с экипажем в космос встречал ехидными насмешками, говоря, что народные денежки выбрасывают в трубу. Зачем нам космос? Там ничего в ближайшие сто лет не построишь, не посеешь и не пожнешь. А денежная реформа? Раньше был рубль! Ощутимая единица! А теперь гривенник. Бывало, дашь шоферу такси или швейцару в ресторане рубль-два, так это деньги! Шуршат в руке. А что ему гривенник или двугривенный? Тьфу! Мелочишка.
Когда Сергей в ответ на эти речи пробовал возражать, Николай Борисович усмехался и, бросив на клумбу газету, снисходительно говорил, что он, Сергей, еще молод и многого не знает. Сергей понимал, что человек, отсидевший в тюрьме за денежные махинации, мог, конечно, озлобиться, но не до такой же степени! «Вот там, — глубокомысленно изрекал Земельский, — люди живут.» Хотя «там» он был лишь во время войны и хапал обеими руками в домах богачей все подряд. Что еще этому человеку надо? Из колонии освободили досрочно. Работой обеспечен. Дом — полная чаша. Денег, как говорится, куры не клюют. Вот разве что с облигациями получилась осечка: прикрыли это дело. И остался на долгие годы лежать закопанный в курятнике ящик с законсервированным миллионом двухпроцентного государственного займа.
И когда Сергей еще в самые первые дни их приезда в Андижан сказал тестю, что жаловаться на жизнь ему грех, тот, снисходительно усмехнувшись, сказал:
