Кабы сбыться замыслам князя Даниила, Коломну и Переяславль к Москве присоединить — враз Московское княжество мощь обрело бы.
Часто память обращала Стодола к тому дню, когда он узнал о смерти князя Александра Ярославича, вспоминал, как отирал глаза князь Даниил на похоронах отца и не сдерживал слез он, Стодол, да и все, кто съехался ко гробу Александра Невского.
А еще запомнил боярин величественно-спокойный лик Александра Ярославича и голос епископа, сравнившего его с солнцем земли русской…
В тот самый день, когда гридин Олекса проходил мимо боярского подворья, Стодол повстречал владимирского боярина Ерему. Тот шел с боярином Селютой от Зарядья к Кремлю, и Стодол долго гадал, зачем владимирец прикатил в Москву и что за дружба у него с Селютой. Но ответа на свой вопрос так и не нашел, а потом и вовсе позабыл о том и лишь спустя неделю, столкнувшись с Селютой на паперти Успенского храма, вспомнил:
— Зачем боярин Ерема в Москву наезжал?
Селюта растерялся от неожиданности, помялся, а Стодол новым вопросом озаботил:
— В этакую пору в дорогу от нечего делать пускаться кто решится?
— Воистину. Боярину Ереме кто-то наговорил, что боярыня моя скончалась, вот он и побывал в Москве.
Стодол хмыкнул:
— Твоя боярыня, Селюта, вас с Еремой переживет.
Селюта сердито затряс бородой:
— Не плети пустое, боярин.
Стодол рассмеялся:
— Аль тебе, Селюта, боярыня опостылела, что хочешь ее смерти?
Селюта гневно пристукнул посохом:
— Я ли тебе, Стодол, зла какого причинил?
На том и расстались. И невдомек Стодолу, что лазутчиком великого князя Андрея наведывался Ерема в Москву.
Суровая жизнь забирала у Даниила все, учила его коварству, на подлость брата Андрея он отвечал подлостью. Но самое страшное — он, Даниил, уподобился Андрею и перестал считать зазорным в междоусобной войне с братом искать подмогу у ордынцев. Как обыденное воспринимал он платой за эту помощь разорение городов и деревень своего противника. «Русь отстроится, — говорил Даниил, — лесов много, а бабы нарожают детишек».
Его одолевала мысль: не позволить великому князю перехватить Переяславль и сделать так, чтобы тот не помешал прирезать к Москве Коломну.
С конца зимы московский князь начал готовить подарки хану и его окружению, дабы хан Тохта не принял сторону брата Андрея. Не заручится великий князь поддержкой Орды — не пойдет на Москву, Москва же заодно с Тверью противостоят великому князю.
Дворский проверял пушнину, его цепкие глаза не пропускали ни малейшего повреждения шкурки: упаси бог, узрит хан порчу меха, взъярится и окажет князю немилость.
Меха укладывали в берестяные короба, а в ларцы из липы — украшения из золота и камня, серебра и эмали…
Ближе к весне собралась в княжеской гриднице старшая дружина, расселась за длинным дубовым столом на лавках, обитых темным бархатом. Даниил восседал в торце стола на высоком кресле. Повел из-под нависших бровей очами, сказал голосом глухим, покашливая:
— Всем вам ведомо: посылаю я сына моего Юрия в Орду челом бить великому хану Тохте. Брат мой Андрей обиды нам чинит, княжество Московское, сиротское, и то мыслит урезать.
— Алчность великого князя Андрея нам ведома, — разом зашумели бояре.
Тут Селюта, улучив момент, когда бояре унялись, вставил:
— Орда дары любит, а московская скотница скудная.
Даниил нахмурился:
— Наскребем. А для хана святыню передам, чем отец мой гордился, — меч ярла Биргера. Его Александр Ярославич в бою с варягами обрел.
— Невский мечом тем дорожил, — вставил Стодол, — то память о его первой большой победе.
— Тогда он Новгород отстоял. И хоть дорог нам меч, но не поскуплюсь, дабы княжество Московское упрочить.
Весна настала ранняя, со звонкой капелью, с шорохом падавшего с крыши снега. С грохотом срывались со стрельниц снежные пласты. Снег стаивал, пар поднимался от мостовых, а по канавам и рытвинам уже пробивались первые ручейки. Дружно оголялись лоскуты озими, все чаще выходили в поле смерды, готовились к посеву яровых, в лесу остро запахло прелью, и с раннего утра весело пели птицы, порхали суетливо. Весна брала свое.
За утренней трапезой Даниил сказал Юрию:
— Скоро, сыне, просохнут дороги и ты тронешься в путь.
Юрий только голову склонил в знак покорного согласия. Его одутловатое лицо с едва пробившейся русой бородкой было непроницаемо. Он принимал поручение отца как должное, был готов к нему, но внутренний холодок нет-нет да и проникал в душу. Эта его первая поездка в Орду бог знает чем закончится: ну как подвернется он хану, когда тот не в духе, либо кто-нибудь из ханских ближних наплетет чего-то на Юрия…
Сидевший рядом с Юрием Иван помалкивал. В Орду ехать не ближний свет. Пока до Сарая доберешься, не одна опасность в пути подстережет. Каждый удельный хан мнит себя потомком если не Чингиса, то Батыя или Берке и норовит свою власть показать. А то и половецкий хан, который давно уже потерял свое ханство и ходит в псах у хана Золотой Орды, норовит укусить. А уж сколько пакостей накатывается на того князя, кто до Сарая добирается…
