Он вступил в союз домовладельцев, но там царило глубокое уныние. Хозяева тратили на содержание и ремонт домов больше, чем получали от жильцов, — государство поддерживало квартплату на самом низком уровне. Сволочное время, всем заправляют болваны. Какой смысл сидеть на деньгах, когда они сами собой уплывают из-под задницы? Каэтан Лехнер был не дурак, он ловчил, сразу старался реализовать деньги, скупал у подпольных воротил акции, спекулировал. Но «комодик» был продан, деньги Лехнера, если перевести их на доллары, все более обесценивались. Вот он уже и домовладелец, а в люди так и не выбился. Похоже, остаться ему до скончания веков «трехчетвертьлитровым» рантье. Лехнер очень рассчитывал, что на перевыборах правления клуба игроков в кегли, членом которого он состоял, его выберут председателем. Но и тут его оттеснили. Домовладельца Лехнера выбрали только вице-председателем, хотя он и пожертвовал клубу новое знамя.
Поэтому, как только пришел Бени, старый Каэтан остервенело накинулся на него. Во всем виноваты они, красные братцы, красные псы. Он поносил Анни и ее Прекля, этого чужака, клялся, что обязательно вступит в партию «истинных германцев». Бени отвечал спокойно, разъяснял суть дела короткими, понятными фразами. Обычно такие логические объяснения приводили старика в ярость. Но сегодня он довольно быстро успокоился. Дело в том, что у него была тайна, наполнявшая его радостью. Видя, что деньги все больше обесцениваются, он решил купить себе билет в Голландию и обратно, действительный в течение двух месяцев. Написал голландцу, что хотел бы еще разок лично для себя сфотографировать «комодик», на что голландец ответил согласием, с одним лишь условием, чтобы г-н Лехнер не помещал фотографий в прессе. Так что в кармане у него лежали и письмо, и железнодорожный билет в Голландию и обратно, и бумага, выправленная кадастровой комиссией, свидетельствующая, что дом на Унтерангере принадлежит ему. Старик испытывал некий душевный подъем — что там ни говори, а только человек, достигший известного положения, может просто так, за здорово живешь, взять и прокатиться в Голландию. Поэтому он облегчил душу сравнительно короткой очередью брани и пришел в миролюбивое настроение. За крендельками, пивом и редькой отец с сыном провели вполне дружный вечер.
Доктор Гартль, новый директор департамента министерства юстиции, разъяснял всем и каждому в «Мужском клубе», почему, в отличие от министра Кленка, он не поддерживает прошения о помиловании доктора Крюгера и вообще стоит за более жесткую линию поведения относительно имперского правительства, за политику, по духу своему близкую к политике «истинных германцев».
Выделяясь элегантностью среди не слишком отесанных завсегдатаев клуба, этот честолюбец оживленно излагал убедительные для слушателей доводы, то и дело поглаживая плешь белыми холеными пальцами.
Все отлично понимали, почему гордец Гартль с такой готовностью рассказывает им о своей нынешней политической ориентации: надеется стать преемником Кленка. В большинстве своем они были на стороне Гартля и следили за его стараниями с благожелательным интересом. Слушателей у него набралось много — в этот день в клубе было не протолкнуться от народа. Днем парило, к вечеру наконец пошел дождь; теперь он равномерно струился с темно-серого вечернего неба, вливаясь прохладой в настежь открытые окна. Разморенные дневным зноем господа понемногу приходили в себя, охотно высказывали свои соображения, охотно выслушивали чужие.
В кружке возле Гартля был и Пятый евангелист, и доктор Зонтаг, главный редактор «Генеральанцейгера». Доктор Зонтаг то снимал пенсне, то снова надевал, беспокойно дергал его за шнурок, пытаясь хоть что-нибудь прочесть на лице Рейндля. А тот с каким-то противным упорством не сводил круглых глаз с Гартля, и доктор Зонтаг не обнаруживал на его бесстрастном лице ни одобрения, ни недовольства. Слушал Гартля и осторожный, элегантный г-н фон Дитрам. Новый премьер-министр уже довольно прочно обосновался на своем посту, пустил хотя и тонкие, но крепкие корни. Он не любил привлекать к себе внимания, и его друзья повторяли, что хорош только тот премьер-министр, которого не видно и не слышно. Пока красноречивый Гартль разглагольствовал, он осторожно, исподтишка тоже поглядывал на Пятого евангелиста. Фон Дитрам понимал — песенка Кленка спета. Недаром Гартль — а он знает, что к чему! — говорит таким тоном, точно уже сидит в министерском кресле.
