Впервые за три дня Бодин услышала, как ее мать засмеялась.
Да, она отблагодарила его.
Ткань их жизни, сплетенная за последние двадцать пять лет, была порвана. Разрушился привычный уклад в доме, на работе и в семье.
Больница стала их миром – дежурство, приезды и отъезды, обрывки сна и еда наспех. Рабочие вопросы и задачи, люди и животные, которые требовали их внимания, подспудное беспокойство за Кору.
Если даже возвращение Элис вызвало столько слез и волнений, подумала Бодин, то каким же ударом было для всех ее легкомысленное бегство?
– Сейчас тяжелее? – спросила Бодин.
Морин оторвалась от сообщения, которое читала на планшете, и взглянула на нее поверх очков:
– Что тяжелее, милая?
– Вот такое возвращение Элис или ее бегство? Я как-то не совсем правильно выразилась.
– Нет, правильно. Все правильно. Я сама задавала себе этот вопрос. – Морин сдвинула в сторону планшет и положила на него очки. – Тогда я так злилась, что поначалу не тревожилась за нее. Ведь я собиралась в поездку на медовый месяц, а Элис выкинула фокус, чтобы привлечь к себе внимание. Мы не хотели оставлять маму в таком состоянии, но она и слушать нас не желала. Она сказала, что тогда она расстроится гораздо сильнее. А я просто мечтала поехать. Вот я, став замужней женщиной, лечу на Гавайи с мужем. Так экзотично, так романтично, так восхитительно. И дело было не в сексе. Я не сберегла себя до замужества.
– Как? Я просто в шоке. Я в шоке, услышав такое.
Морин тихонько засмеялась и откинулась на спинку дивана.
– Я была очень довольна собой, ведь я вышла замуж, я была безумно влюблена и пребывала в полном восторге, поскольку отправлялась с мужем почти в другую страну. А Элис выкинула свой фирменный трюк – все испортила.
Бодин сжала руку матери.
– Я бы тоже злилась.
– А я просто клокотала от злости, – сказала Морин. – Я не волновалась до самого конца недели, которую мы провели в поездке. Была уверена, что сестра скоро вернется. И каждый день я улавливала чуть больше беспокойства в мамином голосе, когда она звонила. Мы вернулись на день раньше, и тогда я увидела тревогу. У мамы, бабушки и деда… Мы собирались строить дом.
Бодин представила себе их тревогу, их лица и прослушала последнюю фразу.
– Прости, что?
– Мы с твоим отцом собирались построить свой дом. Если бы нам выделили для этого землю. Достаточно близко, чтобы он мог ездить верхом на работу, да и я тоже. Тогда мы только начинали расширять пансионат, только планировали то, что сейчас у нас есть. И хотели построить себе дом. Но так и не построили.
На этот раз Бодин взяла мать за руку и не отпустила.
– Потому что Элис сбежала.
– Я не могла оставить мать. Сначала мы думали, что отложим строительство до тех пор, пока не вернется Элис; тогда все встанет на свои места. Первый год был самым тяжелым, буквально каждый его день. Нашли пикап: сел аккумулятор, и она его просто бросила – Элис была такая. Не стала чинить, просто отправилась дальше. Открытки, приходившие от нее, были веселые и хвастливые. Ма наняли детективов, и они какое-то время шли по следу, а потом потеряли его. Бабушка велела маме не выбрасывать деньги на ветер и разбила ее сердце. А я забеременела и родила Чейза – все в тот первый год. Короче, это был самый счастливый и тяжелый год в моей жизни. В нашей жизни. Элис исчезла из нее, но она словно была повсюду.
Морин протянула руку и потрепала Бодин за коленку.
– И вот мы сидим тут, снова вокруг нас все закрутилось. Теперь крутятся и мои дети тоже, и мне это не нравится. Мне не нравится, что мы не можем вывести мою мать из палаты даже на десять минут, а у нее очень усталый вид, она бледная.
– Я вижу, – согласилась Бодин.
– Ужасно, но обида до сих пор сидит у меня внутри. Она там, хотя с Элис случилось что-то жуткое, чего она не заслуживала. Кто-то надругался над моей сестрой, украл у нее жизнь, и я хочу, чтобы он заплатил за это. Но я по-прежнему испытываю неприязнь к той эгоистке, которая не могла порадоваться моему счастью, не думала о матери, а думала только о себе.
Бодин отложила в сторону ноутбук и обняла Морин.
– Мне нужно простить ее. – Морин прижалась лицом к плечу дочери. – Я должна как-то убедить себя и простить ее. Не ради нее, а ради мамы и меня самой.
– Я ни разу не слышала, что вы с папой собирались построить дом. Я думаю, в какой-то степени ты простила ее давным-давно.
Выпрямившись снова, Морин попыталась отмахнуться:
– Ну, ты не знаешь и о том, что когда-то я собиралась стать знаменитой и петь песни в стиле кантри.
– У тебя такой чудесный голос.
– Я не жалею, что не уехала в Нэшвилл, и уж точно не жалею, что растила своих детей в доме, где выросла сама. Все встает на нужные места, Бодин, если идти вперед и выполнять свой долг, правильно делая выбор.
Бодин услышала шаги – цоканье каблуков, а не шарканье подошв, – и когда они приблизились к коридору, Морин встрепенулась:
– Селия!
– Морин. А это, должно быть, твоя Бодин. – Элегантная женщина с блестящими темно-русыми волосами до плеч подошла к ним и протянула Бодин руку: – Я Селия Минноу.
– Приятно познакомиться. Вы будете лечить Элис?
