Василий Владимирович оказался ходоком крепким, при движении по ровной подстилке в сосновом бору ногу заносил чуть сбоку, а выйдя к болоту, двигался плавно, но вместе с тем твердо. Маршруты он знал, потому между озерами, по низким травам и кочкарнику мы скоро, часов за пять, достигли сердца болота – группы островов между вытянутыми, созданными ледником, озерами. Острова возвышались над водой всего сантиметров на тридцать и были почти сплошь плоскими, виднелись лишь два пригорка с соснами. «Красным» это гигантское, в тысячу квадратных километров, болото звалось из-за цвета растительности по берегу центральных озер, но сюда доходили не все местные, да и вообще человек бывал тут редко: клюква росла и по границе болота со стороны Кряжева, а отсюда, от озер, всего в пяти-шести километрах, начиналась тайга, которая шла километров двадцать до ближайшего жилья, до деревень. Единственный след человека в болотах – железная дорога, рассекавшая их почти пополам. Дорога эта шла сразу за озерами, уже по твердой таежной почве, и мы слышали ее отзвуки.
Ябуров вывел меня на островок площадью с гектар, к которому шла мелкая твердая коса, остаток ледниковой морены. На островке росло с десяток берез.
– Шляпок триста снимем, Миш, – прикинул Василий Владимирович.
И действительно, грибов было море; море, укрытое травой. Корзину я заполнил в течение получаса, не больше, и думал, что мы соберемся в обратный путь, но это было лишь начало.
Часам к трем мы достигли таежного берега, где расположились на обед. Ябуров, угостившись вареными яйцами, сыром, черным хлебом и огурцом, рассказывал мне о легендах болота. Когда-то здесь, на одном из островов, был монастырь, останки которого мы увидим. Поговаривали, что монахи, которых отсюда изгнали большевики, успели спрятать ризницу, закопали ее где-то неподалеку. Также считалось, что некоторых монахов большевикам ни спугнуть, ни прогнать, ни изловить не удалось, и несколько десятков лет их видели тут, и где-то в болотах, много выше, есть скиты, где они укрывались и к людям не выходили. Поверья живы и сейчас, будто бы к тем монахам пробирались новые, и даже сейчас они могут жить где-то здесь. А в старые времена болота были выше, островов меньше, и пробираться между ними было сложнее, тропы знали немногие, и во время войн и нашествий люди прятались здесь, на самых дальних островах. Бытовала и сказка о перекате – рыбаки верят, что есть здесь такое место, где из верхних озер вода идет в нижние и проходит через порожек, который тоже, как та коса, по которой мы шли, – краешек морены, и там скапливается рыба, и ловить ее проще простого, и ее всегда много, и место это рыбное и зимой, потому что не замерзает.
Мы отправились дальше мимо развалин монастыря, продрались сквозь высокотравье, бесконечную поросль осины, и по узкому перешейку вышли к солонцам. Ябуров достал две пачки соли, высыпал все в яму, я наносил воды в пакете и залил. Мы отошли метров на сто, поставили палатку и начали готовиться ко сну без костра, без горелки; похрустели огурцами, доели хлеб, выпили чаю из термоса. Там и тогда, почему-то вдруг именно с Ябуровым, впервые за долгое время, я решил поговорить откровенно и о себе, и о Миле. Рассказал ему все: и что странная выходит жизнь, и что вижу жену только в путешествиях, и она не хочет приезжать ко мне, и ни ума, ни сердца не приложу, что делать. Я не нуждался ни в совете, ни в оценке, просто надо было выговориться; каждый из нас такое порой чувствует.
– А не все знают, что любовь и жизнь – они могут не вместе идти. Любовь – это же душа, а душа – она же с Богом, там, где его след. Знаешь, как у Бёрнса: сердцем в северном нагорье, но не здесь. Вот думаю, что Онегин Татьяну полюбил сразу и душу при ней оставил, а сам того не понял, потом вернулся – гляди, душа-то вот, туда указывала, а жизни уже не будет, потому что сам не разгадал да чужую душу загубил, а свою потерял.
– Это вы глубоко… И такой прогноз мне не нравится.
– Да это не предсказание никакое. Пережитое, прожитое.
